Почтальон Неруды - Антонио Скармета

Марио проследовал за ним до самого зала, до отказа забитого морскими раковинами, книгами и гальюнными фигурами.

– Не оставляйте меня, дон Пабло. Поговорите с сеньорой, скажите ей, чтоб она с ума не сходила.

– Друг мой, я всего лишь поэт. Я не владею тонким искусством укрощения тещ.

– Но вы должны мне помочь. Вы ведь сами писали: «Я не люблю домов без крова, окон без стекла. Я не люблю дней без работы, ночей без сна. Я не люблю мужчин без женщин, женщин без мужчин. Я люблю, когда жизни сливаются, разжигая потухшие до сих пор поцелуи. Моя поэзия – добрая сваха». Теперь-то вы мне не скажете, что это стихотворение – пустой чек!

Точно из самого нутра поэта поднялись волна бледности и волна изумления и застыли в его глазах. Облизнув внезапно пересохшие губы, он выпалил:

– По твоей логике Шекспира следовало посадить в тюрьму за убийство отца Гамлета. Если бы несчастный Шекспир не написал эту трагедию, наверняка с папашей ничего бы не случилось.

– Прошу вас, дон Пабло, не запутывайте меня еще больше. Мне многого не нужно. Просто поговорите с сеньорой, чтобы она позволила мне видеться с Беатрис.

– И этого будет достаточно?

– Достаточно.

– Если она разрешит тебе видеться с Беатрис, ты оставишь меня в покое?

– По крайней мере, до завтра.

– Это уже кое-что. Давай ей позвоним.

– Прямо сейчас?

– Немедленно.

Подняв трубку, Неруда упивался округлившимися глазами Марио.

– Я отсюда слышу, как сердце у тебя надрывается, что собака. Попридержи же его.

– Не могу.

– Что ж, тогда дай мне номер закусочной.

– Один.

– Ты, должно быть, ночами не спал, стараясь его выучить.

Неруда набрал номер, после чего последовала долгая тишина. Марио не мог найти себе места.

– Донья Роса, вдова Гонсалес?

– Слушаю вас.

– Говорит Пабло Неруда.

Он сделал нечто, чего обыкновенно старался избегать: назвал свое имя, подражая телеведущему, представляющему модную звезду. Но как само письмо, так и первые звуки ее голоса навели его на мысль, что во спасение Марио придется прибегнуть к некоторой бестактности. Однако даже на громкое имя, производившее обыкновенно неизгладимое впечатление, Роса Гонсалес сухо ответила:

– Да-да.

– Прежде всего, хочу поблагодарить вас за письмо.

– Не стоит благодарности, сеньор. Мне нужно поговорить с вами. Немедленно.

– Слушаю вас, донья Роса.

– Лично!

– Где же?

– Где прикажете.

После недолгого молчания Неруда произнес:

– В таком случае жду вас у себя.

– Иду.

Прежде чем повесить трубку, он встряхнул ею так, словно желал смахнуть оставшиеся внутри звуки голоса вдовы.

– Что она сказала? – взмолился Марио.

– «Иду».

Неруда потер руки и, смиренно закрыв альбом, который собирался заполнить зелеными метафорами по возвращении в Исла-Негра, великодушно придал Марио бодрости, в которой нуждался сам:

– Здесь мы хотя бы играем на своем поле.

Затем подошел к проигрывателю и, резко подняв палец, воодушевленно провозгласил:

– Я привез тебе из Сантьяго кое-что особенное: «Официальный гимн почтальона».

Вслед за этими словами – подрывая покой гальюнных фигур, переворачивая парусники в бутылках, приводя в волнение филигрань стульев ручной работы, воскрешая ушедших друзей, чьи имена были нацарапаны на балках под потолком, разжигая давно забытые курительные трубки, заставляя африканские маски скрипеть зубами, брусчатый камень – танцевать, глиняные фигурки из Кинчамали – музицировать, свисавших со стен куртизанок «Прекрасной эпохи» – благоухать, синего коня – скакать, а длинный, ветхий локомотив, сошедший со страниц поэмы Уитмена, – гудеть, – зал наводнила песня Please Mr. Postman в исполнении Beatles.

Когда Неруда, словно новорожденного, за которым требовался присмотр, вручил ему обложку пластинки и, похожий на пеликана, принялся танцевать, медленно разводя руки в стороны, как растрепанные победители местных танцевальных конкурсов, задавая ритм теми самыми ногами, что познали тепло бедер экзотических и деревенских возлюбленных и ступали по всем дорогам земли, – настоящим и им самим выдуманным, а теперь смягчали удары барабанов трудно дающимся, но изысканным мастерством, которое приходит только с годами, Марио понял, что грезит: то было явление ангела, пророчество грядущего рая, благая весть, сулившая ему скорые объятия ненаглядной и сочный поцелуй соленых, жаждущих губ. Херувим в пылающих одеждах – с мягкостью и леностью поэта – предрекал ему скорое обручение. Тогда его лицо облеклось непринужденной радостью, и едва заметная улыбка возникла на нем так же естественно, как хлеб на обеденном столе. «Если я когда-нибудь умру и попаду на небо, – подумал он, – то пусть оно будет похоже на этот миг».

Но в рай ведут только пригородные поезда, что останавливаются на каждой станции, где от духоты и сырости нечем дышать. Экспрессы ходят исключительно в ад. Вдруг в жилах Марио вскипела кровь: за окном, траурной поступью и с решимостью пулемета, пронеслась фигура доньи Росы, вдовы Гонсалес. Неруда счел разумным спрятать почтальона за занавеской, затем развернулся на каблуках и, элегантно сняв кепи, указал сеньоре на самое мягкое из кресел. Сеньора тем не менее отклонила приглашение, широко расставив ноги. И, вздохнув полной грудью, перешла сразу к сути:

– Дело у меня серьезное. О таком сидя не разговаривают.

– Что случилось, сеньора?

– Вот уже как несколько месяцев в моей закусочной околачивается некий Марио Хименес, который ведет себя слишком развязно с моей дочерью.

– Что он ей сказал?

– Метафоры, – шикнула она сквозь зубы.

Неруда сглотнул.

– Что же здесь такого?

– А то, дон Пабло, что от этих метафор дочь моя раскаляется, как сковородка!

– Сейчас зима, донья Роса.

– Моя несчастная Беатрис вся извелась по этому почтальону. Человеку, у которого за душой только один грибок на истоптанных ногах. Но если стопы его поражены инфекцией, то уста его липки, как смола, и витиеваты, как водоросли. А самое ужасное, дон Пабло, что метафоры, которыми он обольщает мою дочь, он бессовестно позаимствовал из ваших книг.

– Не может быть!

– Так-то! Начал за здравие, сравнивая улыбку с бабочкой. А кончил тем, что груди ее как два столба пламени!

– А использованный образ, по-вашему, зрительный или осязательный? – уточнил Неруда.

– Осязательный, – отрезала донья Роса. – Я запретила ей выходить из дома, пока этот сеньор Хименес не бросит свое. Вы, быть может, скажете, что это жестоко – запирать ее в четырех стенах, но представьте себе, это стихотворение я обнаружила у нее в бюстгальтере!

– Неужто прямо в бюстгальтере?

Донья Роса достала из кармана неопровержимое доказательство – лист бумаги в клетку, вырванный из тетради марки Torre, и зачитала, словно судебный протокол, следующие слова, с наблюдательностью сыщика выделяя слово «обнаженная»:

Ты так же проста, обнаженная, словно твоя рука,

гладкая и земная, круглая и сквозная,

в линиях лунных, в яблоневых путях,