Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– Не будь ты такой наивной! – парировала сеньора. – Это сегодня твоя улыбка похожа на бабочку, а завтра груди твои будут двумя воркующими голубками, соски – сочной малиной, язык – теплым ковром для богов, ягодицы – парусом корабля, а то, что у тебя дымится меж ног, – гагатовой домной, где гордо куют металл нации! Спокойной ночи!

Целую неделю метафоры стояли у Марио поперек горла. Беатрис же либо сидела взаперти в своей комнате, либо выходила в магазин, либо прогуливалась до скалистого пляжа в сопровождении намертво вцепившейся ей в руку матери. Он следовал за ними на большом расстоянии, прячась за дюнами, уверенный, что его присутствие отзывалось сеньоре камнем в затылок. Всякий раз, когда Беатрис оглядывалась, она разворачивала ее, резко дергая за уши, что, хоть и совершалось для ее же блага, менее болезненным от этого не становилось.

По вечерам Марио слушал доносившуюся из закусочной безутешную «Свечу», в надежде, что каким-нибудь чудом Беатрис окажется рядом, в этой мини-юбке, которую он кончиком языка так и поднял бы до самых высот. Со свойственным юности мистицизмом он решил не прибегать ни к какому искусству ручной работы для разрядки неизменно нараставшего возбуждения, которое прятал под сборниками Неруды днем и из-за которого пытал себя воздержанием ночью. С заслуживающей снисхождения романтичностью он воображал, что каждая метафора, каждый вздох, каждое предвкушаемое прикосновение ее языка к его мочкам, между его ног – это космическая сила, напитывающая его семя. Гектолитрами этой жидкости он вознесет Беатрис Гонсалес на седьмое небо, когда Господь решит доказать свое существование, вверив ее его объятиям, пусть даже через инфаркт матери или похищение.

В воскресенье той же недели красный автобус, что двумя месяцами ранее увез Неруду из его убежища в Исла-Негра, доставил его обратно. Только теперь он был обклеен плакатами, где изображался человек с лицом строгого отца и выпяченной, как у голубя, грудью. Под каждым плакатом значилось имя: Сальвадор Альенде.

За автобусом ринулись рыбаки, и примкнувший к ним Марио удостоверился в своих скудных легкоатлетических способностях. Уже в воротах собственного дома Неруда, с пончо через плечо и в классическом кепи, произнес короткую речь, показавшуюся Марио бесконечной:

– Моя кандидатура разожгла огонь надежды, – начал поэт, вдыхая аромат океана, который также был ему домом. – Не было места, куда бы меня ни звали. Я был растроган приемом, который мне оказывали тысячи и тысячи простых людей – мужчин и женщин. Меня обнимали и целовали со слезами на глазах. С ними я говорил, им читал стихи, и они слушали меня, стоя в размякшей глине, под проливным дождем, под студеным, пронизывающим ветром Антарктики. Я был полон воодушевления. Каждый раз сходилось все больше народа, все больше женщин.

Рыбаки засмеялись.

– Меня все чаще пугала и завораживала мысль о том, что будет, если я вдруг стану президентом республики. В один из счастливых дней пришла весть. – Неруда указал на портреты на автобусе. – Кандидатом от всего Народного единства станет Сальвадор Альенде. С одобрения моей партии я тотчас снял свою кандидатуру. Это произошло на митинге, где собралась огромная ликующая толпа[8].

Публика зааплодировала с силой, в разы превышавшей число собравшихся, и, когда Неруда сошел со ступени, сгорая от нетерпения вновь увидеть свой стол, морские раковины, недописанные стихи и гальюнные фигуры, его словно громом сразили два слова, мольбой прозвучавшие из уст Марио:

– Дон Пабло…

Одним движением, достойным тореадора, тот уклонился:

– Завтра, – сказал он ему, – завтра.

Той бессонной ночью Марио развлекал себя как мог: считал звезды, грыз ногти, распивал терпкое красное вино и растирал щеки.

Когда на следующий день перед доном Косме предстало то, что осталось от Марио, он сжалился над ним и, прежде чем вручить ему корреспонденцию для Неруды, предложил единственную утешительную истину, которую сумел породить его разум:

– Это сейчас от Беатрис глаз не оторвать. Лет через пятьдесят она станет обычной старухой. Может, хоть это тебя успокоит.

И вручил ему мешок с почтой. Когда перетягивавшая его резинка ослабла, глаз Марио привлекло одно письмо; он схватил его и был таков, снова забыв на стойке остальные.

Неруда сидел на террасе за сытным завтраком; в воздухе носились чайки, ошеломленные яркими отблесками солнца на водной глади.

– Дон Пабло, – словно бы доносившимся из потустороннего мира голосом окликнул его Марио. – Я принес вам письмо.

Неруда сделал глоток кофе, смакуя насыщенный вкус, и пожал плечами.

– Неудивительно, ты же почтальон.

– Как друг, товарищ и сосед, я прошу вас вскрыть и прочесть мне его.

– Прочесть тебе? Мое письмо?

– Да, потому что оно от матери Беатрис.

И протянул ему конверт, словно то был остро наточенный кинжал.

– Мать Беатрис пишет ко мне? Что-то здесь нечисто. Сдается мне, здесь кошка, так сказать, зарыта. Кстати, о кошках. Вспоминается мне моя «Ода кошке[9]». Я все еще склоняюсь к мысли, что там сокрыто три образа. Кошка – как игрушечно-салонная тигрица, как секретная полиция жилищ и как султанша в небе крыш.

– Дон Пабло, мне сейчас не до метафор. Прочитайте, пожалуйста, письмо.

Неруда разрезал конверт ножиком для масла с такой преднамеренной неумелостью, что на это у него ушло больше минуты. «Правы те, кто говорит, что месть – прерогатива богов», – подумал он, разглядывая штемпель на лицевой стороне конверта; он всматривался в каждый завиток бороды увенчавшего его героя, делая вид, будто расшифровывает непостижимую марку почтового отделения Сан-Антонио, и убирая крошку хрустящего хлеба, прилипшую к имени отправителя. Ни один мастер детективов не заинтриговал бы Марио сильнее. Тот, за неимением ногтей, принялся кусать себе пальцы.

Неруда стал читать письмо вслух с той же выразительностью, с какой декламировал свои стихи:

– «Уважаемый дон Пабло. Пишет вам Роса, вдова Гонсалес, новая владелица закусочной в бухте, почитательница вашей поэзии и сторонница христианско-демократических взглядов. Хотя я бы не голосовала за вас – и не отдам свой голос за Альенде, – я обращаюсь к вам как мать, как гражданка Чили и как соседка по Исла-Негра и прошу у вас скорой встречи…».

После чего Неруда – скорее, от крайнего изумления, нежели от злорадства – дочитал письмо молча. От внезапной серьезности его лица у Марио закровоточил отодранный заусенец на мизинце. Неруда сложил письмо и, пронзив Марио взглядом, закончил по памяти:

«…о развратителе малолетних, Марио Хименесе. На этом кончаю. С уважением к вам, Роса, вдова Гонсалес».

Он решительно поднялся.

– Товарищ Марио Хименес, в эту воду