Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– Птица, что кормится, все из гнезда рвется.

По пути к алтарю Неруда признался Марио в своих переживаниях:

– Боюсь я, друг мой, что вдова Гонсалес решила ответить на войну метафор артиллерийским огнем пословиц.

Празднование было недолгим по двум причинам. У входа в церковь знаменитого свидетеля поджидало такси в аэропорт, а молодоженам не терпелось исполнить в роли супругов то, что несколько месяцев держалось в тайне. Отец Марио все же сумел подобраться к проигрывателю и поставить «Вальс для Хасмины» Тито Фернандеса, знаменитого уроженца Темуко, пустил горькую слезу, воскрешая в памяти образ покинувшей грешный мир жены, «которая, бедняжка, с небес смотрит, как счастлив Марито», и пригласил на танец донью Росу – та на сей раз воздержалась от громких фраз и закружилась в объятиях этого «бедного, но честного мужчины».

Напрасно Марио уговаривал Неруду станцевать еще раз под Please Mr. Postman в исполнении Beatles: тот уже ощущал себя при исполнении служебного долга и не позволил себе допустить ни единой оплошности, способной привлечь внимание оппозиционной прессы, поскольку три месяца спустя после прихода Альенде к власти некоторые начали поговаривать о его громком фиаско.

Дон Косме не только дал Марио Хименесу неделю отгулов, но и освободил от участия в политических заседаниях, на которых активисты приводили в исполнение инициативы народного правительства. «Невозможно держать одновременно птицу в клетке и родину в голове», – объявил он с не свойственной ему метафорической экспрессией.

В сравнении с тем, что Марио испытал в последующие месяцы на безыскусном ложе Беатрис, пережитое ранее казалось блеклым синопсисом цветного фильма, который шел теперь на главном экране кинотеатра. Коже ее будто не было конца; каждый сантиметр, каждая клеточка, каждый изгиб, каждый волосок и даже каждый завиток ее лона приобретали всякий раз новый привкус.

На четвертый месяц подобных блаженств донья Роса, вдова Гонсалес, молча выдержав последний стон удовольствия дочери, ворвалась однажды утром к молодоженам в комнату и, без всяких преамбул дернув за простыни, скинула на пол обнаженные тела. Произнесла она одну-единственную фразу, до ужаса перепугавшую Марио, пытавшегося прикрыть то, что свисало между ног:

– Когда я согласилась выдать за вас свою дочь, я рассчитывала на зятя, а не на альфонса.

И вышла из комнаты, яростно захлопнув за собой дверь. В надежде отыскать в глазах Беатрис соучастие и поддержку, обиженный Марио нашел в них одну лишь суровость.

– Мама права, – произнесла она, и Марио тогда впервые осознал, что в ее венах текла та же кровь, что и у сеньоры Гонсалес.

– И что мне прикажешь делать?! – воскликнул он так громко, что услышал весь поселок. – Если Неруда сейчас в Париже, то кому мне носить эти письма, будь они неладны?

– Ищи работу, – гаркнула ему нежная подруга.

– Не для того я женился, чтобы выслушивать ту же ерунду, что и от отца!

Дверь снова стукнула с такой силой, что со стены свалилась обложка подаренной поэтом пластинки Beatles. Марио схватил велосипед и, яростно крутя педали, помчался в Сан-Антонио. Там он сначала посмотрел в кинотеатре комедию с Роком Хадсоном и Дорис Дэй, после чего часы напролет заглядывался на ножки девушек на площади или налегал на пиво в кабаке. Потом он отправился искать покровительства у дона Косме, который, однако, распинался перед рабочими о том, как выиграть битву за производство. Марио посидел, позевал и наконец решил вернуться в бухту. Только вместо закусочной завернул он к отцу.

Дон Хосе поставил на стол бутылку вина со словами: «Рассказывай». Когда они выпили по стакану, отец сразу перешел к делу:

– Ищи себе работу, сын.

Однако на подобный подвиг воли Марио не хватило, и тогда гора сама пришла к Магомету. Правительство «Народного единства» добралось и до их поселка: Управление туризма разработало план отпусков для рабочих одной текстильной фабрики в Сантьяго. Некий товарищ Родригес, геолог и географ с горящими глазами и бойким языком, явился в закусочную с конкретным предложением для вдовы Гонсалес: согласна ли она в соответствии с требованиями времени переделать свой бар в ресторан с обедами и ужинами на двадцать семей, которые разобьют здесь поблизости летний лагерь? Та минут пять колебалась. Но стоило товарищу Родригесу сообщить ей о выгоде, которую принесет с собой подобное мероприятие, как она пристально взглянула на зятя и спросила:

– Вы же возьмете на себя кухню, Марио?

В тот же миг Марио Хименес почувствовал, как состарился на десяток лет. Его нежная Беатрис ободряюще глядела на него, блаженно улыбаясь.

– Да, – ответил он и отпил вина с тем же энтузиазмом, с каким Сократ вкусил цикуты.

К метафорам Неруды, которые он по-прежнему собирал и заучивал, прибавились теперь и съедобные, воспетые чутким поэтом еще в одах: лук («круглые розы воды»), артишоки («одетые, как воины; полированные, как гранаты»), морской угорь («огромный вьюн из белоснежного мяса»), чеснок («драгоценная слоновья кость»), помидоры («красное сердце, свежее солнце»), масло («пьедестал куропаток, небесный ключ к вратам майонеза»), картофель («ночная мука»), тунец («пуля морских глубин», «траурные стрелы»), сливы («рюмки янтарного золота»), яблоки («наливной свежий румянец на щеках авроры»), соль («морские кристаллы, забвение волн») и апельсины для приготовления чиримойя-алегре[13] – десерта, который наравне с песней «Лолита на пляже» в исполнении Los Minimás станет хитом грядущего лета.

Вскоре в бухту прибыли юные рабочие и принялись вбивать столбы от поселка до самого шоссе. Товарищ Родригес утверждал, что не пройдет и трех недель, как в домах рыбаков будет свет. «Альенде свое слово держит», – произнес он, подкручивая усы. Однако прогресс в бухте повлек за собой и сопутствующие трудности. Однажды, когда Марио готовил салат по-чилийски, нарезая острым ножом помидоры, подобно виртуозу из оды Неруды («должны мы, к несчастью, его загубить, вонзить в его мякоть клинок»), он заметил взгляд товарища Родригеса, сосредоточенный на ягодицах Беатрис, которая, налив ему вина, возвращалась к бару. А через минуту, когда она уже растягивала губы в улыбке в ответ на просьбу подать ему «этот салат по-чилийски», Марио перепрыгнул через стойку с ножом в руках, занес его над головой, словно герой японских вестернов, и, подскочив к столику товарища Родригеса, опустил так резко и круто, что лезвие вонзилось в столешницу сантиметра на четыре. Товарищ Родригес, привыкший к геологическим измерениям и геометрической точности, понял, что выходка эта по-поэтически метафорична. Войди так нож в плоть честного христианина, с грустью подумал он, его только и останется, что пустить на гуляш. Тогда он чинно попросил счет и впредь воздержался от новых визитов в закусочную. Марио, в свою очередь, наученный