Почтальон Неруды - Антонио Скармета

Марио Хименес держался на неблагоразумном расстоянии. Когда дон Косме вышел из своего ветхого Ford 40, Марио налетел на него с просьбой, которой пребывавший в восторге начальник охотно уступил. Речь шла о скромном содействии – шепнуть Беатрис, когда того позволят обстоятельства, что он будет ждать ее в ближайшем сарае, где хранились рыбацкие снасти.

Переломный момент случился, когда неожиданно для всех в белоснежной, как улыбка, тройке на празднование явился депутат Лаббе; пробираясь сквозь насмешки рыбаков, приветствовавших его выкриками «Катись отсюда!», он подошел к столику, за которым Неруда потягивал вино, и манерно произнес:

– Таковы правила демократии, дон Пабло. Нужно уметь проигрывать. Проигравшие приветствуют победителей.

– В таком случае салют! – ответил Неруда, наливая ему вина и поднимая собственный бокал. Собравшиеся зааплодировали. «Да здравствует Альенде!» – закричали рыбаки. – «Да здравствует Неруда!» А дон Косме меж тем, едва не касаясь мокрыми губами нежной мочки Беатрис, шепнул ей сообщение Марио.

Поставив винную бутыль и сняв передник, Беатрис взяла со стойки яйцо и под фонарями той звездной ночи босиком отправилась на свидание.

Она открыла дверь сарая: меж спутанных сетей на сапожном табурете сидел Марио; лицо его заливал оранжевый свет керосиновой лампы. Он же испытал прежние эмоции, различив те же мини-юбку и облегающую блузку, что были на ней в первый день их знакомства, за настольным футболом. Словно прочитав его мысли, она подняла повыше руку с яйцом и, закрыв ногой дверь, поднесла его к губам. Затем игривыми пальцами провела им по трепещущей груди, скользнула по гладкому животу вниз, опустила к лобку, спрятала между ног, отчего оно тут же нагрелось, и лишь тогда устремила на Марио пылкий взгляд. Тот хотел было подняться, но Беатрис одним движением осадила его. Приложив яйцо ко лбу, она поводила им по бронзовой коже, прокатила по носу и, дойдя до губ, вставила в рот и прихватила зубами.

Марио обнаружил, что эрекция, столько месяцев преданно сдерживаемая, была крошечным холмом по сравнению с тем горным массивом, что теперь возвышался у него между ног; с вулканом, чья нисколько не метафоричная лава уже распаляла кровь, затуманивала взор и превращала в подобие семени все на своем пути, вплоть до слюны. Беатрис приказала ему встать на колени. Хотя пол был выстлан шершавыми досками, Марио он показался королевским ковром, когда Беатрис, едва не порхая, очутилась рядом с ним.

Тогда она велела ему сложить руки лодочкой. Если раньше одна мысль о подчинении вызывала в нем отвращение, то теперь он желал быть рабом. Беатрис изогнулась, и яйцо, словно крошечный канатоходец, преодолев каждый сантиметр ее блузки и юбки, укрылось у Марио в ладонях. Он взглянул на Беатрис: язык ее полыхал пламенем; в томных глазах отражалась решимость; брови застыли в ожидании. Марио бережно приподнял яйцо, точно оно вот-вот должно было проклюнуться. Коснувшись им живота, он с лукавой улыбкой описал круг по бедрам, медленно провел по линии ягодиц и перекатил вправо, а Беатрис, приоткрыв губы, животом и бедрами отзывалась на каждое прикосновение. Когда яйцо замкнуло орбиту, Марио возвратил его на изгиб живота, обвел склон груди и, поднявшись вместе с ним, остановился на шее. Беатрис придержала яйцо подбородком; улыбка ее означала скорее приказ, нежели благорасположение. Тогда Марио устремился к яйцу, обхватил его зубами и отстранился в ожидании, что Беатрис заберет его губами. Когда ее кожа коснулась его кожи поверх скорлупы, из груди Марио вырвался стон наслаждения. Первым, что ему довелось увлажнить, умастить, оказалось то, что в грезах представлялось последним бастионом сопротивления, сдавшимся после долгого натиска языком, направленного на каждую ее клеточку, каждый волосок ее рук, ее шелковистые веки, головокружительный изгиб ее шеи. Настало время пожинать плоды: любовь внутри него созрела, окрепла, обрела форму; слова возвращались к корням. Сейчас, подумал он, прямо сейчас, вот-вот, сейчас, вот сейчас, прямо сейчас, сейчас. Когда Беатрис забирала губами яйцо, Марио прикрыл глаза. Он вслепую обнял ее сзади, пока перед глазами в тишине океана билась фонтаном стая сверкающих рыб. Его заливал свет безмерной луны, и тогда он, осыпая поцелуями шею, познал бесконечность. Вновь оказавшись лицом к лицу с возлюбленной, он опять взял яйцо в зубы. Теперь, когда влюбленные словно слились в танце под звуки неведомой музыки, Беатрис приоткрыла декольте, и Марио провел яйцом по ложбинке. Тогда она расстегнула ремень, приподняла тесную блузку – и обнажила залитую золотистым светом керосиновой лампы грудь; яйцо скользнуло на пол и разбилось. Марио стянул упрямую юбку, и, когда благоухание растительности между ее ног достигло его пытливого носа, он вдохновенно коснулся этих зарослей кончиком языка. Вдруг из груди Беатрис вырвался протяжный, гортанный крик, преисполненный упоения, и плача, и истомы, и музыки, и пыла; тело ее дрожало, пока наконец совсем не обмякло. Соскользнув на деревянный пол, она тронула пальцем ласкавшую ее губу, провела по грубой ткани брюк, ощутила его плоть и простонала:

– Я все, глупенький.

Свадьбу сыграли через два месяца после – как выразился дон Косме – первого забитого гола. От материнской проницательности доньи Росы, вдовы Гонсалес, не ускользнуло, что матчи чемпионата, стартовавшего торжественной церемонией открытия, проходили теперь в утренних, дневных и вечерних противоборствах. Бледность Марио усилилась – и не по причине простуд, от которых он, впрочем, излечился как по мановению волшебной палочки. Беатрис Гонсалес, в свою очередь, о чем гласила тетрадь Марио и показания случайных свидетелей, цвела и пахла, светилась и сияла, искрилась и порхала. Потому, когда одним субботним вечером Марио Хименес явился в закусочную просить ее руки, уверенный, что вся идиллия кончится простреленным красноречивым языком и продырявленной влюбленной головой, донья Роса, вдова Гонсалес, не чуждая философии прагматизма, открыла бутылку игристого полусухого Valdivieso, наполнила три бокала, так что пена лилась через край, и без оговорок приняла его предложение, выпалив, однако, фразу, заменившую собой зловещую пулю: «Кто в деле, тот и в ответе».

Этот лозунг нашел свое кульминационное воплощение у самых дверей храма, где должен был состояться необратимый священный обряд, когда лишенный тактичности дон Косме, взглянув на синий костюм Неруды из английской ткани, радостно воскликнул:

– Вы сегодня особенно элегантны, поэт!

Поправив галстук из итальянского шелка, тот с напыщенной невозмутимостью ответил:

– У меня сейчас генеральная репетиция. Альенде только что назначил меня послом в Париже.

Вдова Гонсалес окинула Неруду взглядом с блестящих праздничных туфель