Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– Дорого он ему обошелся, – чинно произнесла донья Роса. Она уже собиралась прочитать открытку, подписанную зеленой пастой и привязанную резинкой к аппарату, но Марио тут же ее перехватил.

– Ах, нет, сеньора! Вы слишком быстро читаете.

Он разместил открытку на столе, словно на пюпитре, и принялся читать в своем фирменном стиле – по слогам: «До-ро-гой Ма-ри-о за-пя-та-я на-жми на кно-пку по-се-ре-ди-не».

– Вы, молодой человек, открытку читали дольше, чем я все письмо, – нарочито зевнула донья Роса.

– Сеньора, вы слова не читаете, вы их глотаете. Слова нужно смаковать. Они должны таять во рту.

Покружив пальцем над кнопками, он наконец нажал на среднюю. Хотя раздавшийся из магнитофона голос Неруды прозвучал точь-в-точь как в жизни, лишь несколько дней спустя Марио осознал, каких высот достигли японцы в области электроники, а пока что первое произнесенное поэтом слово подействовало на него, словно эликсир: «Постскриптум».

– Как его остановить? – воскликнул Марио.

Беатрис нажала на красную кнопку.

– «Постскриптум!» – радостно запрыгал Марио и поцеловал тещу в щеку. – Видите, сеньора? Пэ Сэ. Постскриптум! Я же говорил, что письма без постскриптума не бывает. Дон Пабло не забыл про меня! Я знал, что первое в моей жизни письмо будет с постскриптумом. Теперь все сходится, донья Роса. Письмо с постскриптумом.

– Хорошо, – ответила та. – Письмо с постскриптумом. И из-за этого плакать?

– Кому, мне?

– Тебе.

– Беатрис?

– Он плачет.

– Как я могу плакать, если у меня ничего не болит, если я не грущу?

– Что монашка на бдении, – буркнула донья Роса. – Вытрите слезы, молодой человек, и нажмите уже наконец на кнопку.

– Ладно. Только с самого начала.

Перемотав пленку, он нажал на нужную кнопку, и вновь из маленькой коробочки зазвучал он. Говорящий переносной Неруда. Марио перевел взгляд на океан – и почувствовал, что пейзаж опять обрел полноту, что несколько месяцев он испытывал глубокую утрату, что теперь он может дышать полной грудью и что тот автограф – «Моему дорогому другу и товарищу Марио Хименесу. Пабло Неруда» – был непритворным.

Снова раздалось упоительное «Постскриптум».

– Замолчите же, – велела вдова Гонсалес.

– Это не я.

– «Мне хотелось отправить тебе нечто большее, чем слова. Потому я поместил свой голос в эту музыкальную шкатулку. Шкатулку-птицу. Теперь она твоя. Но я хочу тебя кое о чем попросить, Марио, и эту просьбу способен исполнить только ты. Мои друзья либо не найдутся, что делать, либо подумают, что я выжил из ума. Поброди с этим магнитофоном по Исла-Негра и запиши мне все звуки и шумы, какие только услышишь. Мне отчаянно не хватает хотя бы призрака родного дома. Здоровье меня подводит. Я нуждаюсь в океане. В птицах. Пришли мне звуки моего дома. Войди в сад, зазвони в колокола. Запиши сначала трель малых колоколов, колышимых ветром. Затем – дерни за веревку большого колокола, пять раз, шесть. Колокол, родной колокол! Ничто не сравнится со словом “колокол” на звоннице у океана. Затем ступай на скалистый пляж и запиши мне прибой. Запиши мне чаек, если услышишь. И тишину небесных светил. Париж прекрасен, но этот костюм мне слишком велик. Здесь сейчас зима, и ветер ворошит снег, словно мельница муку. А снег все выше и выше, и уже взбирается по коже. Превращает меня в печального короля в белом одеянии. Уже добрался до рта, уже застилает мне губы, уже не могу говорить.

А чтобы ты хоть немного познакомился с музыкой Франции, посылаю тебе забытую запись от тридцать восьмого, которую отыскал в магазине подержанных пластинок в Латинском квартале. Сколько раз я пел ее в юности… У меня ее никогда не было, а я так хотел. Называется она J’attendrai, и исполняет ее Рина Кетти. В ней поется: “Я буду ждать день и ночь, я всегда буду ждать твоего возвращения”».

Кларнет задал первые такты – низкие, как во сне; ксилофон вторил им ностальгически мягко. Когда Рина Кетти затянула первый куплет, ей аккомпанировали бас и ударные: один – глухо и спокойно, другие – шепотом и протяжно. Тогда Марио почувствовал, как по его щеке вновь скатилась слеза, и, хотя песня покорила его с первых же нот, он смиренно побрел в сторону пляжа и не останавливался, пока шум волн не перекрыл звуки еще раздававшейся мелодии.

С маниакальной увлеченностью филателиста он записал шум океана.

Свел свою жизнь и – к негодованию доньи Росы – работу к движениям волн, к приливам и отливам, к всплескам воды, вздымаемой ветром.

Привязал к Sony шнур и опустил его в расщелины в скалах, где потирали клешнями крабы и водоросли обвивали камни.

На лодке дона Хосе он отошел от берега и, обернув магнитофон пленкой, добился едва ли не стереофонического звучания трехметровых волн, что обрушивались на берег.

В штиль ему посчастливилось записать охоту чайки, как та вертикально устремилась за сардиной и затем полетела над самой водой, надежно удерживая клювом жертву в предсмертных конвульсиях.

А однажды вдоль всего берега целая стая пеликанов – птиц пытливых и непокорных – забила крыльями, будто заранее предчувствуя косяк сардин, что днем позже окажутся выброшены на пляж. Рыбацкие дети собирали рыбу, опуская в воду игрушечные ведерки, которыми строили песчаные замки. Той ночью на углях самодельных мангалов запекалось столько сардин, что перепало даже котам, которые, наевшись досыта, блаженно подремывали в свете полной луны, а в десять вечера донья Роса увидела приближавшийся к закусочной батальон рыбаков, измученных жаждой хуже, чем легионеры под палящим солнцем Сахары.

Потратив три часа на разливание вина из бутылей, вдова Гонсалес в отсутствие Марио, который и вправду старался записать для Неруды движение звезд, довершила образ с легионерами, обратившись к дону Хосе Хименесу так: «Вы сегодня высохшие, что верблюжий помет».

Пока японский чудо-аппарат записывал нежащихся на солнце сладострастных пчел, уткнувшихся хоботками в корзинки прибрежных маргариток, пока бродячие псы лаяли на метеориты, создававшие над Тихим океаном атмосферу Нового года, пока на террасе Неруды звенели колокола, колебавшиеся от ударов Марио или шквалов ветра, пока стон сирены на маяке то усиливался, то вновь угасал, нагоняя печаль корабля-призрака в тумане открытого океана, пока Марио прислушивался к крошечному сердцу в утробе Беатрис Гонсалес и документировал его биение на магнитофоне, «противоречия социального-политического процесса», как выразился товарищ Родригес, лихорадочно наматывая на палец волосы у себя на груди, стали сказываться и на жизни скромного поселка.

Поначалу исчезла говядина, придававшая сытности похлебкам.