Почтальон Неруды - Антонио Скармета

он окончить свою речь, как молодой отец Хименес, поддавшись негодованию, наэлектризовавшему каждый нерв, каждый волос вплоть до самых кончиков, схватил его за локоть и повел к плакучей иве. В тени дерева он, научившись самообладанию у персонажей Джорджа Рафта[21], ослабил хватку, облизнул иссушенные яростью губы и спокойно произнес:

– Помните, товарищ Родригес, тот кухонный нож, что за обедом случайно выпал у меня из рук на ваш столик?

– Помню, – ответил тот, потирая грудину.

Марио кивнул и, вытянув губы трубочкой, провел по ним ногтем большого пальца.

– Он по-прежнему у меня, – закончил он.

К Доминго Гусману присоединились Хулиан де лос Рейес (гитара), юный Педро Аларкон (маракасы), Роса, вдова Гонсалес (вокал) и товарищ Родригес (труба), который счел благоразумным заткнуть себе чем-нибудь рот. Репетировали на подмостках закусочной и все заранее знали, что ночью будут танцы под «Свечу» (of course[22], как выразился окулист Радомиро Споторно, что приехал в Исла-Негра по вызову: залечить Пабло Нефтали глаз, в который его клюнула курица-кастеллана, когда тот заглядывал ей под хвост, чтобы вовремя объявить о яйце); «Так мало веры» (по настоянию вдовы Гонсалес, которой больше по душе приходилась легкая музыка), и под зажигательные бессмертные ритмы «Акула, акула!», «Кумбия Макондо», «Все потому, что все навеселе» и – не столько из-за дерзкой настырности товарища Родригеса, сколько из-за рассеянности Марио Хименеса – «Не говори, Марипуза, что нет мерлузы».

Рядом с телевизором Марио водрузил флаг Чили, разложил книги издательства Losada, напечатанные на библейской бумаге и открытые на странице с автографом, принадлежавшую поэту ручку с зеленой пастой, приобретенную Хименесом не самым благородным образом, о коем здесь умалчивается, и магнитофон Sony, который в качестве увертюры или аперитива (поскольку Марио не разрешал съесть ни единой оливки, ни даже смочить вином губы, пока не закончится речь) воспроизводил хит-парад звуков Исла-Негра.

Суматоха, жажда, шум, репетиция – все сошло на нет словно по мановению волшебной палочки, когда ровно в двадцать часов по местному времени с океана в сторону закусочной подул свежий ветер и по национальному телевидению передали благодарственную речь Пабло Неруды по случаю присуждения ему Нобелевской премии по литературе. Всего на мгновение, на одно считаное мгновение Марио почудилось, будто тишина точно поцелуем обволокла всю бухту. А когда со снежившего экрана телевизора раздался голос Неруды, его слова показались ему небесными жеребцами, рвавшимися в поисках покоя домой, в родные, уютные конюшни.

Точно дети перед кукольной ширмой, собравшиеся послушать Неруду зрители одним только пристальным вниманием добились ощущения его присутствия в закусочной. С тем лишь отличием, что теперь он был одет во фрак, а не в пончо, в котором обыкновенно ходил в бар и в котором впервые изумился красоте Беатрис Гонсалес. Увидь сейчас Неруда свою паству с Исла-Негра, как они наблюдали за ним, то заметил бы их окаменевшие веки, будто они опасались даже малейшим движением спугнуть его выступление. Если бы японцы когда-нибудь довели свою технику до предела возможностей и сумели добиться слияния электронных существ с плотскими, то немногочисленные жители Исла-Негра могли бы с уверенностью заявить, что стали пионерами подобного явления. И сделали бы это без тени хвастовства, но обуянные той же бесконечной кротостью, с какой ловили каждое слово поэта:

«Ровно сто лет назад один бедный и великолепный поэт, самый жестокий из всех отчаявшихся, написал такое пророчество: À l’aurore, armés d’une ardente patience, nous entrerons aux splendides villes. “А на заре, вооруженные пылким терпеньем, мы войдем в города, сверкающие великолепьем”[23].

Я верю в это пророчество Рембо-ясновидца. Я сам родом из глухой провинции, из страны, отгороженной от всего мира суровой географией. Я был самым затерянным из поэтов, и моя поэзия была узкоместной, скорбной и дождливой. Но я всегда верил в человека. Я никогда не терял надежды. И может, именно потому я оказался здесь со своей поэзией и со своим знаменем.

В заключение я должен сказать всем людям доброй воли, трудящимся, поэтам, что все будущее выражено в этой фразе Рембо: лишь вооруженные пылающим терпением завоюем мы великолепный город, который даст свет, справедливость и достоинство всем людям.

А это значит, что поэзия – не пустое пение»[24].

Эти слова вызвали стихийный всплеск аплодисментов у собравшихся вокруг телевизора зрителей – и поток слез из глаз Марио Хименеса, который лишь после полуминутных оваций стоя сглотнул содержимое носа, растер скулы, обернулся и, поднеся к виску ладонь и помахав ею, точно кандидат в сенаторы, с первого ряда с улыбкой поблагодарил публику за столь громкое чествование Неруды. Образ поэта исчез с экрана, и на его место вернулась телеведущая с новостью, которую дон Косме услышал, лишь когда та произнесла «повторяем»: «Фашистское командование взорвало опоры высоковольтных линий электропередач в Вальпараисо. Единый профсоюз рабочих страны призывает всех своих членов не терять бдительности», за двадцать секунд до того, как от стойки его увела одна зрелая, сочная туристка, как он расскажет позже, на рассвете, по возвращении с дюн, где они вместе любовались падающими звездами. («Падающими сперматозоидами», – поправит его тогда вдова Гонсалес).

Потому как, по правде говоря, гулянье длилось до самого конца. Три раза танцевали под «Акула, акула! На горизонте акула!» и три раза дружно подпевали: «Ай-яй-яй, тебя съест акула!», кроме разве что дона Косме, который, услышав новости, многозначительно погрузился в печаль, пока та самая зрелая туристка не сообщила ему, нежно прикусив за левую мочку:

– Наверняка после кумбии заиграет «Свеча».

«Свеча» звучала девять раз подряд, и курортники (заслушав ее так, что та, хоть и способствовала близости и интимности, уже отскакивала от зубов) начали горланить ее в перерывах между французскими поцелуями.

Далее заиграло попурри из старых песен времен Доминго Гусмана: «Кожа цвета корицы», «Ах, что за прелесть!», «Мне сказала Адела», «Папа любит мамбо», «Заводной ча-ча-ча», «Я Гагарину не верю», «Марсианочка» и «Отчаянная любовь» в версии вдовы Гонсалес, которой удалось воспроизвести всю силу оригинального исполнения этой композиции знаменитым Яко Монти[25].

Несмотря на затянувшуюся ночь, вина хватило всем. Едва Марио замечал столик, за которым пустели бокалы, он тут же спешил к нему с большой бутылью, «чтобы не ходить в кладовую дважды». Потом настал час, когда половина посетителей перемешалась меж собой на дюнах, и, согласно наблюдениям доньи Росы, пары не в точности совпадали с теми, что были благословлены в церкви или зарегистрированы в ЗАГСе. Лично убедившись, что никто из гостей не помнит ни своего имени, ни адреса, ни номера удостоверения личности, ни даже последнего местонахождения супруга, Марио Хименес решил,