Почтальон Неруды - Антонио Скармета

Еще не открылась булочная, не донесся издалека колокольчик осла, везшего молоко, не запели петухи, не погас единственный фонарь, а он уже ждал под воротами. Укутанный в толстый шерстяной свитер в полоску, Марио не сводил глаз с окон, надеясь увидеть признаки жизни в доме. Каждые полчаса он утешал себя мыслями, что путь поэта, возможно, выдался нелегким, что он, должно быть, теперь нежится под привезенными с острова Чилоэ стегаными одеялами ручной работы, или что донья Матильде приготовила ему завтрак в постель, и верил, даже когда от холода сводило пальцы ног, что вот-вот в проеме ворот покажутся тяжелые веки поэта и что тот одарит его своей отсутствующей улыбкой, по которой он так соскучился.

Ближе к десяти утра под лучами тусклого солнца в воротах появилась донья Матильде с авоськой в руке. Марио побежал ей навстречу, радостно барабаня по сумке и показывая в воздухе гору скопившихся писем. Донья Матильде тепло протянула руку, но Марио хватило всего одного взгляда этих выразительных глаз, чтобы за внешней любезностью заметить глубокую тоску.

– Пабло болен, – призналась она.

И, раскрыв авоську, велела переложить в нее всю корреспонденцию. Марио хотел было попросить разрешения вручить все письма лично, но мягкая сдержанность Матильде остановила его, и, подчинившись, он опустил взгляд в темноту сумки.

– Что-то серьезное? – уточнил он, заранее предчувствуя ответ.

Матильде кивнула. Марио сделал с ней несколько шагов в сторону булочной, купил себе килограмм хлеба и получасом позже, рассыпая на страницах альбома хрустящие крошки, принял неоспоримое решение отправить на конкурс «Карандашный набросок Пабло Нефтали Хименеса Гонсалеса».

Марио Хименес неукоснительно выполнил все требования конкурса. К стихотворению он также стыдливо приложил свою краткую биографию и, желая ее немного приукрасить, в самом конце добавил: «Несколько поэтических чтений». Затем попросил дона Косме подписать конверт на машинке и завершил церемонию, нанеся на отправление сургуч и поставив официальную печать Почты Чили.

– По оформлению тебя никому не обойти, – сказал ему дон Косме, взвесив конверт и по-отечески выдав ему пару марок.

Треволнения в связи с конкурсом хоть и лишали Марио покоя, но, во всяком случае, отвлекали от тоски по поэту, которую он неизменно испытывал, когда приносил почту. Дважды до него доносились обрывки разговоров между доньей Матильде и доктором, из которых он, однако, так ничего и не выяснил о здоровье Неруды. В третий раз, доставив корреспонденцию, он остался бродить у ворот, а когда доктор вышел и направился к машине, взволнованный Марио не сдержался и поинтересовался состоянием поэта. Ответ сначала привел Марио в недоумение, а немногим позже – к словарю:

– Стабильное.

18 сентября 1973 года журнал La Quinta Rueda по случаю празднования независимости Чили опубликует специальный выпуск, на развороте которого жирным заголовочным шрифтом напечатают победившее в конкурсе стихотворение. Ровно за неделю до намеченной даты Марио Хименесу приснилось, что главный приз выиграл «Карандашный набросок Пабло Нефтали Хименеса Гонсалеса» и что сам Пабло Неруда вручал ему живые цветы и чек. Эта идиллия, однако, была прервана лихорадочным стуком в окно. Выругавшись, он подобрался к нему наощупь, а открыв, различил укутанного в пончо дона Косме; тот резко всучил ему небольшое радио, из которого вырывался немецкий марш Alte Kameraden[30]. Глаза его походили на две печальные виноградины в сером тумане. Не произнося ни слова и не меняясь в лице, он принялся крутить колесико, но с каждой станции раздавалась та же военная мелодия; литавры, трубы, тубы и рожки звучали приглушенно, стесненные узкими горлышками крошечных динамиков. Дон Косме пожал плечами, затем медленно, неспешно, нерасторопно засунул радио под неподатливое пончо и сурово произнес:

– Засим удаляюсь!

Марио провел пальцами по волосам, надел полосатый свитер и, выпрыгнув из окна, побежал к скутеру.

– Я за почтой Неруды.

Дон Косме перекрыл ему путь, вцепившись в руль.

– Тебе что, жить надоело?

Тогда оба обратили взор к пасмурному небу, по которому в сторону порта направлялись три вертолета.

– Дайте ключи, дон Косме, – крикнул Марио и завел мотор Vespa, шум которого слился с ревом вертолетов.

Дон Косме протянул Марио ключи и сжал кулак:

– А после – выброси их в океан. Так мы этим подонкам хоть немного подсолим.

В Сан-Антонио войска оккупировали общественные здания; дула пулеметов на каждом балконе скользили из стороны в сторону. Улицы почти опустели, и уже недалеко от почты Марио услышал доносившиеся с севера выстрелы. Поначалу раздавались отдельные щелчки, становившиеся со временем все гуще. У двери курил скрючившийся от холода рядовой. Когда Марио поравнялся с ним, звеня ключами, тот насторожился.

– Ты кто? – спросил он, выпуская остатки дыма из легких.

– Я здесь работаю.

– Кем?

– Почтальоном.

– Шел бы ты лучше домой!

– Сначала заберу письма.

– Куда там! На улицах пальба, а ты до сих пор тут.

– Это моя работа.

– Заберешь, значит, письма, и чтоб духу твоего здесь не было.

Марио направился к сортировочному столику и принялся отбирать почту; Неруде пришло пять писем. Он пошел к телеграфу и, подняв раскинувшуюся ковром по полу бумажную ленту, насчитал около двух десятков срочных телеграмм на имя поэта. После чего оторвал ленту, накрутил на левую руку и убрал к письмам в сумку. Выстрелы в районе порта участились; Марио осмотрел стены, увешанные политически окрашенной символикой дона Косме; портрет Сальвадора Альенде можно было не снимать: пока законы Чили не изменились, он, согласно Конституции, оставался президентом страны даже после смерти; а вот спутанная борода Маркса и пылкий взгляд Че Гевары отправились в сумку. И, прежде чем выйти, Марио сделал то, что наверняка бы порадовало его угрюмого начальника: надел форменную фуражку почтальона, спрятав под ней непослушную шевелюру, которая теперь, на фоне строгой стрижки солдата, делала из него участника подпольного движения.

– Все в порядке? – спросил его на выходе рядовой.

– Все в порядке.

– Гляди-ка, и фуражку надел.

Марио ощупал жесткий каркас, будто бы желая убедиться, что волосы действительно не выбиваются, и пренебрежительно надвинул на глаза козырек.

– Отныне голова нужна, только чтобы фуражку носить.

Солдат облизнул пересохшие губы, вставил в зубы новую сигарету, вынул на мгновение, чтобы сплюнуть золотистую табачную жилку, и, опустив взгляд на сапоги, сказал:

– Я тебя здесь не видел.

Неподалеку от дома Неруды группа солдат возвела заграждение; чуть поодаль на военном грузовике беззвучно мигал световой маячок. Моросил холодный морской дождь – не столько мокрый, сколько противный. Марио выбрал