Почтальон Неруды - Антонио Скармета

что праздник удался и что кутеж может продолжаться и без его присутствия и надзора. Взмахом тореадора он скинул с Беатрис фартук, нежно обнял за талию и, как она и любила, о чем свидетельствовали вздохи – такие же плавные, как сладострастный нектар, увлажнявший ей лоно, – нацелил свое достоинство прямо в нее. Целуя ухо и приподнимая ягодицы, он взял ее прямо на кухне, стоя, даже не потрудившись снять с нее юбку.

– Нас же заметят, любимый, – простонала она, устраиваясь так, чтобы член входил до конца.

Марио задвигался резко, отрывисто и, увлажняя ей слюной грудь, пробормотал:

– Жаль, что у меня нет с собой Sony – записать эту дань уважения дону Пабло.

Вслед за чем раздался крик блаженства – такой раскатистый, бурлящий, необузданный, отчаянный, хищный и роковой, что петухи подумали, что уже рассвело, и, расправив гребни, принялись кукарекать; собаки спутали его с сиреной южного ночного рейса и залаяли на луну, точно следуя тайному соглашению; товарищ Родригес, что-то страстно хрипя в стиле танго Гарделя на ухо одной студентке-коммунистке, почувствовал, будто ледяные пальцы сдавили ему горло; а донья Роса, вдова Гонсалес, вцепившись в микрофон, тщетно пыталась перекрыть исторгаемую Марио осанну, снова затянув своим оперным голосом «Свечу». Размахивая руками, точно мельница, она призвала Доминго Гусмана и Педро Аларкона с новыми силами грохнуть в барабаны с тарелками, тряхнуть маракасами, задуть в трубы с трутруками[26] или, на худой конец, засвистеть, но маэстро Гусман одним взглядом остановил юного Педро:

– Расслабьтесь, коллега, – произнес он. – Если вдова так разнервничалась, значит, настал черед ее дочери.

И пророчество сбылось: через двенадцать секунд, когда вся толпа – кто трезвый, кто пьяный, кто невменяемый, – будто притянутая мощным магнитом, устремила свое внимание к кухне, и пока Аларкон с Гусманом притворялись, будто вытирают потные ладони о рубашки, прежде чем грянуть в музыкальные инструменты, крик услады Беатрис, от которого уши у доньи Росы вспыхнули и заполыхали, пронзил звездную ночь, взволновав уединившиеся на дюнах пары («Милок, хочу так же», – попросила дона Косме туристка) и вдохновив приходского священника, что бдел в башне, на литургический каскад: Magnificat, Stabat, Pange lingua, Dies irae, Benedictus, Kirieleisón, Angélica[27].

К концу последней трели ночной воздух, казалось, наполнила духота; в последовавшей тишине слышалось что-то волнующе-тревожное. Тогда вдова Гонсалес бросила бесполезный микрофон на сцену и под одинокие, вначале неуверенные хлопки, донесшиеся откуда-то с дюн и каменистого пляжа, к которым вскоре присоединились восторженные аплодисменты посетителей закусочной, туристов и рыбаков, слившиеся затем в сплошной поток и оживленные патриотичным «Да здравствует Чили, ёна мать!» несравненного товарища Родригеса, отправилась на кухню, заглянуть в сверкавшие в полумраке восторженные глаза дочери и зятя.

– Эти овации вам, голубки, – бросила она им, указывая большим пальцем на дверь.

Беатрис прикрыла руками лицо, залитое слезами счастья, которые теперь превращались в румянец.

– Ох, я же говорила!

Марио надел брюки и крепко зашнуровался.

– Будет вам, мама. Бросьте стеснение – мы сегодня празднуем.

– Празднуем что? – рыкнула та.

– Нобелевскую премию Пабло Неруды. Мы победили, сеньора!

– Мы победили?

Донья Роса уже сжала руку в кулак, так и намереваясь треснуть по его болтливому языку или врезать ногой по этим налитым, безответственным яйцам. Однако во внезапном порыве вдохновения решила, что благородней будет прибегнуть к пословице:

– «Мы пашем, – сказал комар на быке», – и захлопнула за собой дверь.

Согласно медицинской карте доктора Джорджо Солимано, к августу 1973 года юный Пабло Нефтали перенес следующие заболевания: краснуха, корь, ветряная оспа, бронхит, гастроэнтерит, острый тонзиллит, фарингит, колит, растяжение связок голеностопного сустава, смещение носовой перегородки, ушибы голени, черепно-мозговая травма, ожог правой руки второй степени, полученный в попытке вызволить курицу-кастеллану из кастрюли, и инфекция мизинца левой стопы, которой он наступил на морского ежа, оказавшегося таким огромным, что, когда Марио вытащил его из ноги и гневно разрезал, то содержимого – с толикой соуса пебре, лаймом и щепоткой перца – хватило на ужин для всей семьи.

Визиты в больницу Сан-Антонио были столь частыми, что Марио Хименес вложил жалкие остатки теперь утопического билета в Париж в покупку скутера, позволившего ему быстро и беспрепятственно добираться до портового города всякий раз, когда Пабло Нефтали вновь себе что-нибудь калечил. Скутер этот явился для семьи настоящим спасением, ибо стачки и забастовки водителей автобусов, таксистов и кладовщиков происходили все чаще, и порой по вечерам в закусочной не имелось даже хлеба, потому как негде было достать муки. Скутер стал для Марио боевым другом, благодаря которому тот постепенно отдалялся от кухни, разведывая, где можно закупиться продуктами, чтобы вдове Гонсалес было чем наполнить кастрюлю.

– Есть деньги, есть свобода, да покупать нечего, – философствовала та за чаепитиями с устроившимися у телевизора туристами.

Однажды вечером, когда Марио Хименес повторял урок номер два из книги Bonjour, Paris, вдохновленный песней Рины Кетти – и Беатрис, которая сообщила ему, что вырывавшаяся из его уст при произнесении звука [р] трель открывала ему двери к самому настоящему французскому, как с Елисейских Полей, – раздался до боли знакомый колокольный звон, навсегда отвлекший его от спряжений глагола être. Он поднялся и словно в трансе побрел к окну, открыл и услышал новый удар в колокол, своими звуковыми волнами выгнавший всех соседей на улицу.

Точно сомнамбул, он надел на плечо кожаную сумку и собирался уже было перешагнуть порог дома, когда Беатрис схватила его за плечи и, а-ля донья Роса, предупредила:

– Два скандала меньше чем за год наш поселок не стерпит.

Марио подошел к зеркалу – и увидел, что единственной его одежкой была казенная сумка, прикрывавшая одну лишь ягодицу.

– Tu es fou, petit![28] – сказал он своему отражению.

Всю ночь Марио следил за ходом луны, пока та не растворилась в утреннем небе. Им столько всего нужно было обсудить, что это внезапное возвращение Неруды сбило его с толку. Разумеется, первым делом он бы расспросил – noblesse oblige[29] – о посольстве в Париже, о причинах возвращения, о модных теперь актрисах, о платьях из новых коллекций (что, если он привез одно Беатрис в подарок?), и лишь затем перешел бы к главному: к своим завершенным избранным трудам (выделив при этом слово избранным), записанным аккуратным почерком в альбом депутата Лаббе и сопровожденным вырезкой из газеты прославленного муниципалитета Сан-Антонио, где объявлялся конкурс поэзии, победителя которого ожидала награда «из живых цветов, публикации в культурном журнале La Quinta Rueda и пятидесяти тысяч чилийских эскудо наличными». От поэта требовалось покопаться в альбоме, выбрать