Раскол и личность. Протопоп Аввакум и другие... - Наталья Александровна Веселова

деревянных церквушках всегда стояло по нескольку коротеньких гробиков в ожидании отпевания – над ними даже, по свидетельству современников, не очень «голосили», потому что дома на печи лежало еще несколько душ (и ртов по совместительству), а во чреве каждый год зрело очередное чадо. Так что маленький Аввакум со смертью знаком был не понаслышке – а вот «прорвало» его почему-то не на мертвых ровесниках – на соседской павшей скотине. Что-то в зрелище мертвых животных, с которыми, вероятно, любил играть – а ведь он и взрослый любовно о них отзывался, мы знаем, – потрясло ребенка настолько, что «и той нощи, восставше, пред образом плакався довольно о душе своей, поминая смерть, яко и мне умереть; и с тех пор обыкох по вся ночи молитися».

Не обошли его и соблазны, как и всякого смертного, – вот характерная картина.

К молодому тогда священнику Аввакуму пришла на исповедь девушка и начала, рыдая, каяться ему в блудных грехах и малакии – подробно, стоя перед Евангелием. И вот тут-то… «Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнем блудным, и горько мне бысть в тот час: зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение, и, отпустя девицу, ризы сложа, помоляся, пошел в дом свой зело скорбен».

С блудной страстью бороться практически невозможно – переболевший знает, блажен не испытавший – но ему не объяснишь. А почему невозможно, собственно? Как раз-таки возможно, вот и рецепт готов: зачем целых три свечки, куда нам такое самомучительство! Одной хватит. И – ладошку на нее, да подержать подольше. Как рукой снимет. Надолго. А может и навсегда, если при новом поползновении про свечечку вспомнишь. Но только кто из нас этим воспользуется! Поэтому и не расседаются перед нами льды, не сходят горы в море, нет рыбы в наших сетях (да это-то не беда, нам бы Аввакумовы проблемы: мы ее, родненькую, – динамитом…).

А если серьезно – то для нас, триста с лишним лет спустя, люди, жившие то время – всегда несколько стофажные фигуры: персонажи книг, фильмов, картин, они как бы и не жили на самом деле, а только отражались в кривых зеркалах наших и чужих фантазий. Но ведь то была жизнь – настоящая. Не менее реальная, чем наша с вами. Но, чаще всего, во много раз более трагичная. Просто потому, что реалии жизни были совершенно другими, и люди тоже: они думали по-другому, и из одних и тех же событий могли сделать выводы, полярно отличные от наших. Понятия добра, зла, справедливости, конечно, в целом походили на теперешние, но в деталях все равно существенно разнились. Кроме того, жизнь наших предков была значительно тяжелее – на бытовом уровне приходилось ворочать горами. Для того чтобы просто сварить какой-нибудь элементарный суп, нужно было последовательно произвести ряд немыслимых и чуть ли не варварских действий. Например, сначала отрубить курице голову, выпустить из тушки кровь и ощипать ее. Впечатлений только от одного этого процесса любому из нас хватило бы надолго. Я уж не говорю про какие-то банальные дрова – не готовые рубленые, а… сначала свалить дерево, распилить его на кругляши, да собственноручно наколоть – притом, что никаких вам бензопил. Люди постоянно получали небольшие травмы, раны, а простых лекарственных трав, которые они имели в своем распоряжении, чаще всего, недостаточно было для того, чтобы полностью остановить воспалительный процесс, обязательно начинавшийся, если в рану попадала, скажем, кровь той же убиенной курицы. Нормальным считалось, если на теле любого человека в любое время наличествовало два-три, как бы сейчас сказали, абсцесса, которые его вроде бы и мучили – а вроде бы, так и надо, у всех так… Заболевшие зубы сгнивали на корню и, если в этой части не было особо здоровой наследственности, к тридцати годам рот каждого человека обоего пола был полон черных, гниющих, шатающихся и мучительно болевших на все лады пеньков, – и так до второй половины девятнадцатого века, когда начала зарождаться терапевтическая стоматология – это не мои домыслы, это результаты раскопок по всему миру. Просто жить, даже относительно здоровым и счастливым, было уже само по себе физически несказанно трудно – мы как-то забываем об этом, когда рассуждаем о поступках пращуров, походя осуждая их и забывая о том, что хотя бы на тяжкие их ежедневные, ими в расчет не принимаемые мучения, следовало бы нам делать серьезную скидку. А они при этом еще ничего – поднимались на головокружительные высоты духа, создавали шедевры искусства, устного, письменного и живописного, строили неповторимой красоты храмы…

К чему я это все? К тому, что как-то уживались все эти высоты со сказочным варварством и мучительством: невозможным казалось просто убить ненавистного человека, перед этим следовало его еще варварски запытать, а опустить морально – так ниже уровня земли… Далеко ли ушли мы? Не знаю. На территории Российской Федерации всего пятнадцать лет назад дикари отпиливали людям головы пилой: я имею в виду новейшего мученика воина Евгения Родионова и иже с ним пострадавших. Те же дикари казнили на центральной площади мужчину и женщину – путем отрубания головы. Никто ни того, ни другого не остановил, не пресек – значит, за триста лет переменилось не так уж много. Но все-таки, это были дикари, застрявшие в средневековье, а в то время, о котором пишу сейчас, ничего особо выдающегося не было в такой, к примеру, картине:

«Таже ин начальник, в ино время, на мя рассвирипел, – прибежал ко мне в дом, бив меня, и у руки отгрыз персты, яко пес, зубами. И егда наполнилась гортань его крови, тогда руку мою испустил из зубов своих (…). Аз же, поблагодаря Бога, завертев руку платом, пошел к вечерне. И егда шел путем, наскочил на меня он же паки со двемя малыми пищальми и, близ меня быв, запалил из пистоли, и Божию волею на полке порох пыхнул, а пищаль не стрелила. Он же бросил ее на землю и из другия паки запалил так же, – и та пищаль не стрелила». Заметьте, это не революция, не гражданская война, не бунт. Это знаете за что? «Сердитовал на меня за церковную службу: ему хочется скоро, а я пою по уставу, не борзо; так ему было досадно».

Аввакуму пришлось пережить множество подобных эпизодов еще до ссылок и гонений: до начала Раскола он мастер был обличать дела, которые считал непотребными: