Раскол и личность. Протопоп Аввакум и другие... - Наталья Александровна Веселова

то выгонит скоморохов, отобрав у них двух медведей (нам сейчас кажется, что скоморошество – в прошлом милая народная забава – а на самом-то деле – разнузданное и дикое зрелище, часто с кощунствами), то напустится с разоблачениями на своих односельчан или паству, упрекая их в пьянстве и разврате, – зато и эпизодов типа «…среди улицы били батожьем и топтали; и бабы били с рычагами. Грех моих ради замертво убили и бросили под избной угол» – в «Житии» немало; удивляешься только физической крепости: любому из нас одного подобного случая хватило бы для получения инвалидности.

Но все это была в его жизни так, пристрелка: около 17 сентября 1653 года протопоп Аввакум отправлен был в ссылку из Москвы в Сибирь с женой, племянницей и четырьмя детьми, младшему из которых в тот день было 8 дней отроду – а протопопица после родов – тринадцать недель везли ее в телеге. Наступила осень. Приближалась зима. В Тобольске, пристроенный было «к месту», в собор служить, продержался около полутора лет – но не обличать Никона он и там не мог, поэтому после многочисленных доносов оказался в Енисейске, во владениях воеводы Афанасия Филипповича Пашкова, ставшего вскоре для Аввакума кем-то вроде воплотившегося демона. В 1655 году Пашков получил приказ отправиться во главе отряда в несколько сот стрельцов и казаков в Даурию (часть Забайкальской области). Задачей его было покорение земель, лежащих на Амуре и установления там правильной администрации. Человек он, конечно, был смелый и предприимчивый, но жестокостью в обращении с подневольными людьми отличался феноменальной, что было не редкостью в те годы в Сибири, когда приходилось усиленными карательными мерами удерживать в повиновении, в обстановке серьезных лишений, плохо дисциплинированное войско. О его свирепости по отношению к духовенству ходили легенды – и писались доносы, на которые никто не обращал особого внимания. Вот ему-то и «отдали» Аввакума с семьей.

Поглядев на произвол Пашкова, Аввакум, конечно, не мог смолчать просто по пылкой натуре своей – и стал его «уговаривать». Как он умел уговаривать – это мы уже знаем, и потому «сам в руки попал». С этих пор и до конца их совместного пребывания, ни одного спокойного дня у Аввакума уже не было: каждый шаг его, и без того мучительный в той неприветливой земле, еще многократно усложнялся злобным воеводой: то при водном переходе его вышвыривали из «дощеника» (лодки), требуя идти по горам, то за то, что накормил кашей голодных и быстро дичающих казаков Пашкова и просил не выдавать насильно замуж двух пожилых вдов, устроили показательную расправу: «Он же рыкнул, яко дикий зверь, и ударил меня по щоке, таже по другой и паки в голову, и сбил меня с ног и, чекан ухватя, лежачего по спине ударил трижды и, разоболокши, по той же спине семьдесят два удара кнутом. А я говорю: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!» (…) И он велел меня в казенный дощеник оттащити: сковали руки и ноги и на беть кинули. Осень была, дождь на меня шел, всю ночь под капелию лежал». И тут опять происходит показательный случай. Человек высокого духовного делания, Аввакум и в таком положении не оставляет попечения о своем совершенствовании. В какой-то момент он возроптал – ведь за вдов же вступился! – за что Бог попустил Пашкову так страшно избить его? Но сразу… «Как дощеник-то в воду не погряз со мною?» – сокрушенно кается Аввакум уже через несколько минут. Как только он возроптал, так стало «кости те щемить да жилы тянуть, и сердце зашлось, да и умирать стал». Только после того, как возопил к Богу о прощении, пришел в себя. Таких эпизодов, описывающих минутную слабость человеческую и последующим вознесением и просветлением духа через немедленное покаяние, Аввакум приводит несколько. «Житие» подвижника, написанное им самим – исповедальное и беспощадное к самому себе – дает нам уникальную возможность стать свидетелями истоков подвига, получить возможность видеть, как выпрямляется и становится непобедимой его душа.

Что после этого ему Братский острог на Ангаре, где сидел он в башне всю зиму без теплой одежды: тут уже понятно, что «Бог грел и без платья», а спина-то гнила, лежал на животе в соломе… В «Житии» Аввакума много прямой переклички с Евангелием, он и сам это видит и свидетельствует: «Щелка в стене была, – собачка ко мне во все дни приходила, да поглядит на меня; яко Лазаря во гною у вратех богатого пси облизаху гной его, отраду ему чинили, так и я со своею собачкою поговаривал, а человецы далече окрест меня ходят и поглядеть на меня не смеют»… Где та собачка теперь?..

Такие сцены писать трудно даже беллетристу. И устоять перед ними трудно. Некоторые трагедии выматывают душу. Но люди их переживали – и жили дальше. Мой том «Жития» весь испещрен карандашными пометками, собственными размышлениями на полях… Но вот обведен просто в круг целиком один кусок текста – давно еще обведен, не для заметки этой, для себя. А на полях, косо: «Очень жутко». И все.

А и всего-то было: пошел отец семейства на озеро Шакшу за рыбой для детей – верст пятнадцать от дома, лютой сибирской зимой. А куда ты денешься? Пойдешь как миленький. Рыбы оказалось – полные нарты, и теперь их следовало доставить домой. Снегу в тех краях не бывает, пишет Аввакум, и тащить треклятые нарты пришлось по мерзлой земле и по льду, идя в базулуках – еще то удовольствие, но иначе шею свернешь, – и изнемог, конечно, ноги служить отказались. Рыбу на нартах не бросишь – домашние в очередной раз пухнут с голоду, невозможно и после прийти за нартами с подмогой: рыбу неминуемо пожрут лисицы. Кругом – одиночество и непредставимая стужа. Но тащит – пока не падает лицом вниз – встает, идет еще сколько-то – и опять: «ниц». К ночи понял, что никуда не дойдет – влез ночевать на дерево. Изможденный, заснул в ветвях и окоченел так, что все смерзлось на нем – и в нем: не мог даже перекреститься. Понял – смерть вот она: не от огня – ото льда. Но поднял голову на звезды и подумалось: ведь Христос – Он там где-то… Поднялась со дна души последняя молитва – уже о смерти, ибо избавления не ждал. А помолился – и оттаяло где-то внутри, должно быть… Опять впрягся в нарты, тащил, пока мог. Потом все же пришлось нарты оставить –