Раскол и личность. Протопоп Аввакум и другие... - Наталья Александровна Веселова

на ворону на снегу. Чудная, кстати, птица – самая умная из всех и очень целеустремленная. Это созерцание натолкнуло его на создание образа Феодосьи Морозовой, увозимой в тюрьму. Сколько часов своей жизни просидела я в Третьяковской галерее напротив картины – и все думала: она? Что-то есть, кажется… Но нет – не она… Не она.

Федосья (в тайном постриге – Феодора) Морозова считалась, конечно, одним из сотнями исчислявшихся духовных чад протопопа Аввакума, но по сути – его истинным другом, соратником и единомышленником.

Чтобы лучше понять ее подвиги, надо точно представить себе, кем она была: верховной боярыней, близкой ко двору, имела состояние около восьми тысяч душ, из которых триста только обслуживали ее дом. Она выезжала в карете с эскортом не менее ста человек – и могла не бояться ничьего гнева, потому что принадлежала сразу к двум могущественным боярским кланам: Морозовых – по мужу, урожденная же была Соковнина. Оставшись после мужа вдовой с одним ребенком – то есть, имея то единственное положение, которое делало в те времена женщину абсолютно свободной и неподконтрольной никому, она могла бы до глубокой старости наслаждаться безбедной и приятной во всех отношениях жизнью, если бы… Если бы не решила навсегда удержать старую веру и обычай. О том, как она жила на самом деле, мы знаем из двух источников: писем Аввакума к ней и из самого трогательного его произведения – своеобразного жития, написанного им после ее гибели: «О трех исповедницах слово плачевное».

То, что мы узнаём о ней, современному человеку часто непонятно вовсе, и он все так и порывается заклеймить: «фанатичка». Потому что ведь ее-то никто не трогал до поры до времени: она могла жить в личном имении, невероятно роскошном дворце, обустроенном по западному образцу, править жизнь по собственному разумению и никогда ни от кого не слышать ни одного непочтительного слова. Но она пожелала другого.

Видите ли, молодую вдову, здоровую и цельную женщину, вероятно, сильно бороли страсти. Но далеко не каждый мужчина, который мог ей понравиться, являлся ей ровней по положению – таких было еще поискать – следовательно, на новый брак не по расчету, а по любви ей не приходилось особенно рассчитывать. У нее, конечно, происходили сильные борения и метания в этом отношении и, вероятно, она пережила и переборола в себе какое-то очень сильное чувство к мужчине после смерти мужа. Чувство, которое браком закончиться не могло по определенным обстоятельствам – и о котором знал ее духовник Аввакум: «Пресвятая Богородица заступила от диявольского осквернения и не дала дияволу осквернить душу бедную, но союз той злой расторгла и разлучила вас, окаянных (…) да в совершенное осквернение не впадете! Глупая, безумная, безобразная, выколи глазища те свои челноком, что и Мастридия. (Мастридия – христианская святая, выколовшая себе глаза, потому что их красота прельщала влюбленного в нее юношу. – Н.В.) Оно лутче со единым оком внити в живот, нежели две оце имущее ввержену быть в геену. Да не носи себе треухов тех, сделай шапку, чтоб и рожу ту всю закрыла…».

Имя ее возлюбленного в истории не сохранилось, исследователям вычислить его не удалось (юродивый Федор?). Зато очень хорошо известно, как именно совершенствовала свой дух Феодосия. Правило, данное ей духовным отцом Аввакумом, у современных христиан вызывает только усмешку: ей вменялось, встав ночью, совершать триста поклонов и 700 молитв – это, разумеется, не считая утреннего и вечернего правила – а в случае, если бы когда ночное правило проспала, то в тот день вообще не должна была ни есть, ни пить. «Не игрушка душа, чтоб плотским покоем ее подавлять!» – наставляет Аввакум. Предлагаю всем «воцерковленным» ближайшей же ночью попробовать – и положить не триста поклонов, а тридцать, встав среди ночи по будильнику. Кажется, тут и ладошку на свече жечь не потребуется…

Протопоп Аввакум был суров к ней, как, в общем, и ко всем своим чадам, и давал правила, кажущиеся нам теперь немыслимыми. Но судить мы можем только по себе – то есть, по своей полнейшей немощи: те люди имели иную закалку. Судя по распространенности аскетического делания в древней Руси, чем-то уж очень из ряда вон выдающимся это не считалось. Епитимьи были строгими и налагались буквально за все: например, если человек говорил на исповеди, что он ударил собаку, то к причастию не допускался, а ставился на три дня на поклоны. Древнерусские духовники добивались полного очищения душ своих чад перед Причастием – и преуспевали, по всей видимости… У того же Аввакума остались десятки писем к его духовным детям.

Вот только один пример – послание в московскую старообрядческую общину, где он разбирает сложные взаимоотношения своей паствы. Некая Елена Хрущова, уставщица московского Вознесенского монастыря едва не разлучила с мужем повторно венчавшуюся молодую вдову и чуть не «уморила» ее ребенка. Обратите внимание – «едва» и «чуть»! Все оказалось вполне обратимо. Епитимья, наложенная протопопом, указывает на общий высокий уровень благочестия народа – потому что выполнять ее могли только глубоко духовные люди: «3 года не сообщайся с верными, 2 лета плачь с припадающими, в притворе стоя, 2 лета в церкви да пребудеши без причащения, свещи и просвиры да не приемлет священник во олтарь от руку твоею (…); чрез день, кроме субботы и недели сухо да яж, по тысяще на всяк день метаний твори перед Господем…».

Стоит заметить, что никакого пастырского высокомерия Аввакум, преподнесший согрешившей такой, по его выражению, «пирожок», при этом не проявляет, по-отечески утешая ее:

«С сестрами теми не сообщайся, понеже оне чисты и святы. А со мною водися, понеже я сам шелудив, не боюся твоей коросты, и своей у меня много (…) друг на друга не дивим: оба мы равны».

Письма Аввакума к Морозовой в те дни, когда она находилась еще во здравии и благополучии, тоже строги и взыскующи – но совсем не то, когда она оказалась под арестом: «Свет моя, еще ли ты дышишь?! Друг мой сердечный, еще ли дышишь, или сожгли, или удавили тебя?! Не вем и не слышу; не ведаю – жива, не ведаю – скончали! Чадо церковное, чадо мое драгое, Феодосья Прокопьевна! Провещай мне, старцу грешну, един глагол: жива ли ты?!» – так он никогда не писал своей жене, вообще никому не писал так. Это – вопль в пустоту, наугад, вопль настоящего горя и невероятной боли за близкого человека. В тот момент Аввакум не знал еще, что она пошла