Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

А Телегин даже не поднял головы. Так и сидит, уставившись на чернильный прибор. Что это с ним сегодня? Зато Галочка меня пожалела. Подошла и незаметно для коллег поводила пальцем по моей руке.

— Попало!

— Чепуха.

— Да? — Она, конечно, не поверила. И правильно, что не поверила: за что шеф подвесил выговор?

— Ты не видела телефонную книжку?

Галочка грустно усмехнулась и подвинула мне справочник под нос. М-да…

— Что тебе нужно?

— Отдел кадров меткомбината.

— Шесть — сорок два, — тотчас подсказал Волошевский: все еще ждет от меня рассказа о «разговорчике»?

Я набрал номер.

— Алло, отдел кадров? Скажите, пожалуйста, у вас работает сейчас Зорянкин А. Ф.? Это беспокоят из горпрокуратуры.

Меня просили подождать. Галочка, наморщив лоб, тоже ждала.

— Зачем тебя вызывал Василий Николаевич? — спросила она тихо и озабоченным тоном.

Я собрался было объяснить, что шеф что-то учуял в заявлении этого самого Зорянкина, но вовремя вспомнил о Волошевском. И тут, на мое счастье, заговорил телефон.

— Зорянкин Алексей Федорович числится с первого августа в должности поммастера ремонтно-механического цеха.

— Благодарю.

«Значит, работает? Чего ради он тогда затевает склоку? Ах да! «Мне отказано в оплате нетрудоспособности за счет завода…» — вспомнил я его заявление.

— Это ремонтно-механический? Попросите, пожалуйста, к телефону Зорянкина… Не работает? И давно? С шестнадцатого августа… А поч… Ах да! С шестнадцатого августа…

М-да. В больнице. Похоже, что Галочка догадалась даже раньше меня: телефонная книжка уже раскрыта на разделе «Медицинские учреждения».

— Это больница? Вас беспокоят из горпрокуратуры. Мне нужен главврач… А, простите, вы и есть… Скажите, пожалуйста, я могу увидеть больного Зорянкина? По какому делу? Видите ли, к нам поступило его заявление… Что, что?

И услышал четко и ясно:

— Более наглого преступления я не знаю. Сожгли человека и умыли руки. Куда прокуратура смотрит? А теперь у него украли и кожу.

— Мм… Хм…

Видимо, в этот момент у меня был такой глупый вид, что Галочка сначала широко раскрыла глаза, а потом рассмеялась.

IV

Можно, конечно, допустить, что свихнулся заявитель, но… главврач?!

Кофе с бутербродами я проглотил, не заметив.

— Ты куда? — спросила Галочка, когда я совершенно машинально от дверей гастронома повернул к автобусной остановке.

— На завод. То есть… В больницу!

Фу ты, заговариваться стал.

— Зачем? — удивилась Галочка.

— Да там… — Я не знал, что ей сказать. «А теперь у него украли и кожу». Бред какой-то! — Один больной прислал заявление…

— Обедаем вместе? — перебила она мои объяснения — слово «заявление» объяснило ей все, подробности ее не интересовали.

— Конечно, вместе! Разве я без…

Но Галочка начеку: молниеносным движением прикладывает палец к губам — вокруг тьма каких-то теток с сумками, а Галочка не выносит, когда я начинаю говорить о нас с ней при посторонних.

— Значит, обедаем вместе, — подвела итог нашему разговору она. — Я жду.

«Я жду» она сказала таким голосом!.. У меня сразу же пропала охота куда-то там ехать. Но ехать все же надо, и я потащился на автобус в скверном настроении. Что за жизнь? Все время приходится перешагивать через собственные желания… «Более наглого преступления…» — попытался я переключиться на дела… Хм. Голос у главврача был вполне нормальный, чуть злой даже. «Интересно девки пляшут!» — сказал бы в этом случае Телегин. У него пропасть всяких таких присказок. Вот с кем бы посоветоваться. Да вид у него уж больно кислый.

До больницы можно, конечно, добраться и пешком — пять-шесть кварталов. Но мороз! И не одному мне холодно — автобус трещит от пассажиров. Едва забрался — повис на ступеньках, с двух сторон стиснутый мужиками, от которых за три версты разит сивухой и кислой капустой. Сивуха — еще куда ни шло, но капуста!.. Ненавижу квашеную капусту — кто ее придумал?

…Подхоз расплачивался с детдомом за наш труд всегда одним — квашеной капустой. Завозили ее к нам в огромных, казалось, навеки провонявших кислятиной бочках, по первому санному пути, и с того времени до следующих заморозков мы никуда не могли деться от одуряющего запаха квашеной капусты. Щи — на первое, тушеная капуста — на второе, и морковный кисель — на третье. Иногда, обычно по воскресеньям, тушеную капусту заменяли пирожками из той же кислой капусты…

Война уже закончилась, войны мы, естественно, не видели, но фашистов представляли себе хорошо — в виде бочек из-под квашеной капусты, громоздившихся на хозяйственном дворе. (А ведь эта квашеная капуста нас кормила… Хм.) И вот, отлично зная все это, тетя Тася тем не менее каждый вечер рассказывала нам на сон одну и ту же сказку: «Жила-была на белом свете добрая-добрая капустка…»

А следователем я стал из-за тети Таси. Странно, двадцать лет уж прошло, а все помнится до мельчайших деталей…

Тетя Тася протапливала печи и приезжала для этого из Зорянки к нам дважды: утром, когда мы были еще в постелях, и вечером, когда мы собирались ложиться спать. Утром она приезжала с первым рабочим поездом, всегда точно в семь, а в полвосьмого мы вылезали из-под одеяла делать физзарядку — в комнате было уже тепло и проветрено.

Однако в то утро нас подняли на полчаса позже, а голландку, ворча и потихоньку матерясь, растапливал конюх Николай. И мы поняли, что случилось что-то страшное.

Однако весь ужас случившегося мы осознали вечером, когда тетя Тася, приехавшая все же на вторую топку, отправила нас спать без сказки. «Да идите же!» — в сердцах закричала она и вдруг рухнула на табуретку возле голландки и зарыдала в полный голос:

— Ох, родименькие! Ох, миленькие! Что же я теперь буду делать? Чем же я вас теперь буду кормить?