Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Этот плач был таким страшным, что мы все как один вернулись от кроватей к голландке и обступили тетю Тасю плотным молчаливым кольцом. Она еще долго плакала, то перебирая «родименьких-миленьких», то шумно сморкаясь в подол юбки. А мы стояли и ждали.

— Ну, чего стоите? — сказала тетя Тася, отплакавшись. — Чего вам от меня надо? Сказку? Не будет сегодня сказки.

А мы стояли и ждали. Никто не проронил ни слова. И тогда тетя Тася сказала:

— Вчерась, когда я ушла от вас, у станции меня ограбили.

Станция узкоколейки была от нашего детдома в двух кварталах, старенький деревянный домик, такой домашний, такой тихий — откуда там взялись грабители? И еще, я помню, очень удивился: а чего грабить у тети Таси? Беднее ее никого нет в нашем детдоме. Даже мы, «бедные рахитики», как называла она нас, и то одеты были лучше, я это хорошо помню.

Наверное, так думал не я один, потому что мы продолжали стоять и молчать. И тогда тетя Тася, поняв, видно, о чем мы думаем, сказала:

— Карточки отобрали. Шесть карточек. Мою и пять детских. На хлеб карточки… Ой, милые, ой, родимые, как же теперь-то жить?

Что такое хлебные карточки, мы знали. От нее же, тети Таси. Она всегда ими так дорожила, так боялась их потерять… «В прорубь тогда», — объясняла она нам свой страх за карточки.

Мы постояли еще немного и стали расходиться по своим кроватям. В ту ночь я понял, что могу ненавидеть.

На другой день за ужином я свой хлебец незаметно спрятал под рубашку. Я только отщипнул корочку — уж больно тошно было пить морковный чай без корочки хлеба.

Когда тетя Тася вошла к нам вечером, мы все сидели вокруг голландки. Все восемнадцать «бедных рахитиков». Мы ждали ее. И когда она вошла, мы встали.

Обычно мы вставали, если входил воспитатель или учитель. Няни, а тем более истопницы такой чести от нас не требовали. Но тетю Тасю в тот вечер мы встретили стоя. Однако она ничего не заметила.

Она прошла сквозь нас, присела на табуретку, открыла дверцу. В лицо пахнуло теплом от еще не остывших углей. Против обыкновения, тетя Тася не взялась за кочергу, а несколько минут сидела перед открытой дверцей поникшая, с бессильно повисшими руками. Потом она вздохнула, засунула в печь несколько поленьев, подложила стружки и подожгла. И снова, забыв закрыть дверцу, сидела у огня поникшая. И тогда я понял, что надо действовать. Я вынул из-за пазухи хлебец без корочки и положил тете Тасе на колени. И вслед за мной то же самое сделали еще тринадцать моих братьев. Только у четверых не хватило силы воли продержать хлебец за пазухой до прихода тети Таси.

Она не сразу сообразила, что это мы ей кладем на колени. А когда увидела — заплакала. Тихо, беззвучно, давясь слезами.

В тот вечер мы опять легли без сказки. Когда она, сорвав с головы платок и завернув в него хлебцы, вскочила на ноги, мы поняли: торопится накормить своих пятерых. И мы не стали ее удерживать. Только спросили:

— Нашла их милиция?

— Нет, родименькие, — печально покачала головой тетя Тася. — Где уж их найдешь! Я и сама-то их не разглядела. Ну, ложитесь спать, а я уж пойду, не обессудьте, родименькие.

В тот вечер я решил стать милиционером…

— Заводоуправление, — объявила кондукторша.

Я протиснулся к выходу. Что это у меня сегодня не идет из головы тетя Тася? А, да! Зорянкин…

V

Больница размещалась в двухэтажном кирпичном доме в квартале от заводоуправления. Убедившись, что парадный подъезд закрыт «от начала веков», я вошел в ворота, обогнул дом и поднялся на заднее крыльцо. В прихожей за столом сидела девушка. Дежурная. Я предъявил удостоверение, и меня проводили к главврачу.

— Это вы звонили? — Рука у главврача крепкая, уверенная, видно, по специальности она хирург. — Я думала, вы не придете.

— Почему?

— Вы как-то несерьезно отнеслись к заявлению моего больного.

— Гм…

— Вы курите? — протянула ко мне руку главврач. — Если курите — угостите. Мои кончились.

Я достал купленное по дороге болгарское «Солнышко».

— Вы курите такую дребедень? Я думала, следователи могут достать для себя что-нибудь и получше.

— Так думаете не вы одна.

Она закурила, с наслаждением выпустила дым кольцами и представилась:

— Вера Петровна.

Вера Петровна была женщиной энергичной, резкой в движениях, рукава закатаны по локоть… Ну и режет, видно, она своих больных!

— Вас не удивит одно мое признание? — сказала она без всякого перехода. — Дело в том, что написать заявление в прокуратуру Зорянкина убедила я.

Нет, это признание меня не удивило. Я чувствовал, что с этим заявлением что-то неладно. Но что оно написано под диктовку…

— У Зорянкина, — продолжала Вера Петровна, — невроз навязчивых состояний. Знаете, что это такое?

— Немного.

— Больной с головой ушел в свое заболевание, он ни о чем не может думать, кроме этой злосчастной аварии. И я решила, что лучше всего разорвать его невротический круг заявлением в прокуратуру. Ему нужно действие. Я уверена, следствие встряхнет его и поможет встать на ноги.

— Значит, заявление фальшивое? — Я почувствовал, как во мне закипает злость: ну, подождите, я вам покажу, чем должна заниматься прокуратура! — Значит, комиссия права, он сам учинил пожар, а все остальное ему примерещилось на почве невроза?

— Нет, почему, — невозмутимо пыхнула дымком главврач. — У него, кажется, и в самом деле украли кожу.

Кажется?! У меня возникло неодолимое желание трахнуть эту самоуверенную бабу чем-нибудь тяжелым. Да она что, в своем уме?

— Погодите, — очевидно, угадав мои мысли, сказала главврач. — Мы, кажется, взялись не с того конца. А может, вам лучше поговорить с самим Зорянкиным? Или