Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Ни грамма.

Говорит уверенно. Да и рассказывая, так точно обрисовал свой ужас, когда увидел голый конус… Отпечатался, видно, в памяти этот конус.

— А кто это может подтвердить?

Заминка. Не знает.

— Ну, вот те товарищи, которые были с вами в то время, когда вы на площадке домны…

— Конечно! — обрадовался Зорянкин. — Они же меня вытащили. Конечно, они подтвердят. Вот только фамилии…

— Фамилии установим.

Этот момент с глиной, насколько я правильно понял, и будет для суда ультима рацио — решающим доводом.

— И еще один вопрос: кто вам сообщил о содержании акта?

— Вера Петровна.

Да, на этот вопрос ответ я получил от самой Веры Петровны.

— Так. А кто вас раздевал в медпункте?

— Не знаю. Я был без сознания.

— Понятно. — Я выбросил окурок в форточку. — Значит, вы настаиваете возбудить дело по обвинению некоторых работников комбината, а каких именно — вы пора сказать не можете, это должно установить следствие… Я что-то сказал не так? — удивился я его болезненной гримасе. — Или вам плохо стало?

— Нет, нет, — поспешно ответил он. — Нормально… я не думал, что…

— Что вы не думали?

— Ну… что вы станете кого-то привлекать.

— Что-о?! Ничего не понимаю… Заявление о возбуждении дела подали вы?

Я во все глаза смотрел на Зорянкина: что за чудеса?

— Я, — чуть поколебавшись, ответил он, не глядя на меня.

— Истинного виновника в вашем несчастном случае найти просите вы?

Меня так и подмывало закончить этот вопрос: «Или Вера Петровна?»

— Я, — опять неохотно подтвердил он.

— Тогда в чем дело? Раз вы уверены, что по чьей-то вине вы получили такие страшные ожоги, то почему вы не хотите, чтобы мы этого виновника посадили на скамью подсудимых?

Молчание. Интересно, как говорит мой друг Телегин, девки пляшут!.. С таким случаем мне иметь дела еще не приходилось: найдите, пожалуйста, преступника, но, ради бога, не трогайте его. Вот тебе и невроз!

— Ну и кто же, по-вашему, Алексей Федорович, мог похитить ваши… вашу кожу? Начальник смены Кружилин?

— Нет, — отрезал Зорянкин решительно.

— Так. Тогда, может быть, начальник цеха?

— Нет.

— Хм. Тогда, возможно, начальник бюро по технике безопасности? Он же отвечает за…

— Я не знаю, кто мог сделать это, — перебил он меня смертельно уставшим голосом, и я понял, что допрос пора кончать.

— Ладно. Я вижу, совсем вас замучал вопросами.

Я раскурил сигарету и подвел кое-какие итоги. Странные, надо сказать, итоги. Уже не мне ли в этой ситуации предстояло отличить эллипс от круга? В конце концов, если удастся доказать, что глины на нижнем конусе не было, и это подтвердят свидетели, то уже за одно это можно смело привлекать ответственного по технике безопасности. И никакой кожи искать не потребуется… А ее надо искать! Долго, упорно… «Теперь жизнь больного в ваших руках». Во сне такое не приснится… А может, объяснить Зорянкину все начистоту? В конце концов ему важна победа.

— Знаете, Алексей Федорович, я могу голову дать на отсечение, что суд решит дело в вашу пользу и без вещественных доказательств.

— А вы думаете, — немедленно откликнулся Зорянкин, — что не найдете мою кожу?

О матерь пресвятая!

— Ну почему же… И не то находили, если нужно.

— А вы мне будете рассказывать, как у вас идет следствие?

М-да, Вера Петровна, видать, над его неврозом поработала основательно.

— Конечно. Я все время буду держать вас в курсе следствия. Это ваше право.

Мы помолчали. Я решительно — редкий случай! — не знал, о чем можно спросить моего истца, чтобы… как это? Не показать ему еще раз эллипс, похожий на круг. Можно, конечно, уже уходить. Но…

— Влетит нам за курение в палате? — наконец нашел я тему для разговора.

— Влетит, — сказал он, и я по голосу понял, что он усмехнулся. Это уже лучше, обрадовался я. Невесело ему здесь лежать одному!

— Когда я болею и у меня температура, — выпустил я в форточку струйку ароматного дыма, — меня вечно одолевают кошмары. То мне чудится, что в уши налилась вода, то пальцы пухнут… — вспомнил я лекцию Веры Петровны о неврозах. — Шевелю ими, а мне кажется, что это шевелятся разваренные сардельки.

— Мне тоже, — сказал Зорянкин, и по его потеплевшему голосу я понял, что он опять усмехнулся. Это уже совсем хорошо.

— Тоже сардельки?

— Хуже. Докторская колбаса.

А лица я его не видел: стоял к нему спиной. И не решался повернуться, так как чувствовал — рад он этому разговору, не испортить бы ему настроение. И я этот разговор «по телефону» поддерживал изо всех сил.

— Во время болезни для меня самое страшное — ночь. Гудит что-то, шумит… И все пухнет, пухнет. Не знаешь, спишь или тебе это мерещится наяву. Такая длинная, черт побери, ночь! А что вам снится по ночам?

— Да разное… Ерунда, — в тон мне, словно разговаривая с самим собой, подхватил он разговор. — Девушка раздевается… — И мгновенно умолк.

— А? Ну, это сон не страшный, — рассмеялся я скорее от неожиданности, чем от самого факта, что ему снятся по ночам раздевающиеся девушки. Лежит парень в больнице колодой уже три с половиной месяца… У кого не разыграется воображение? — Это радоваться надо, что снятся девушки, а не ведьмы. Ночью обычно ведьмы посещают дома…

— Да-а… — неопределенно и вяло протянул он. — Ерунда.

И я понял, что он в самом деле устал. А может, больше не хочет со мной говорить.

— Ну, на сегодня хватит. Выздоравливайте.

И опять я в его ладони ощутил жар.

— Вы еще придете? — с надеждой спросил он.