Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Все равно. Давайте по порядку. История так история.

Я, наверное, говорил с ней грубо. Но хотел бы я знать, как бы вел себя на моем месте даже утонченный эстет Волошевский! Ей, видите ли, кажется…

Главврач вытащила из кипы бумаг и папок на своем столе плотный желтый конверт. На конверте было крупно написано: «Зорянкин Алексей Федорович».

— У него невроз навязчивых состояний, — опять взялась за свое Вера Петровна. — Такого рода неврозы чаще всего возникают из-за травм нервной системы. Реже — из-за нарушений функций внутренних органов…

Она говорила неторопливо, вдумчиво, как будто беседовала сама с собой, пытаясь разобраться в сложной и запутанной болезни. Про меня она, казалось, забыла. Смотрела в окно, курила и методично разбиралась в диагностике невроза.

— В данном случае мы, видимо, как раз и имеем дело с подобной симптоматикой: организм ослаблен, функции внутренних органов нарушены… — К чему она мне все это рассказывает? Я вытащил из конверта историю болезни: «Фамилия… имя… отчество… год рождения…» — Но я думаю, что главная причина даже не в этом. Интуиция мне подсказывает, что больной в недалеком прошлом претерпел серьезную психическую травму… — Психическую травму? Я оторвался от истории болезни и внимательно посмотрел на главврача: почему она акцентировала на слове «психическая»? Странно… — И вот эта-то травма, как мне кажется, и вызвала в его сознании невротическое кольцо. На что он будет годен, когда выйдет из больницы? Костыли, в лучшем случае — палка. Но боюсь — костыли… Вам не хочется увидеть больного?

Такой неожиданный переход!

— Надо, конечно.

— Надо — не то, — сердито перебила меня главврач. — Я хочу, чтобы вы прониклись к больному состраданием.

— Кхм… А вы не путаете, Вера Петровна, следователя с сестрой милосердия?

Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом — не по себе как-то стало.

— Мне кажется, — сказала она, выдержав паузу, — у медицины и правосудия много общего.

— Значит, тюремное заключение — это тоже терапия? — попробовал я пошутить. Но ей моя острота явно не понравилась. Да и мне самому тоже.

— Вы поняли, как в мозгу больного рождается невротическое кольцо?

— Вроде бы понял.

— Медицине известен классический случай невротического кольца, когда собака пытается определить, что ей показывают: круг или эллипс. Сначала собака легко отличает эллипс от круга, в награду получает кусок мяса, но потом эллипс все больше округляют, и наступает момент, когда собака эллипс от круга отличить уже не может. Она отказывается от еды, от лакомств, она не может оторвать взгляда от эллипса, который так похож на круг. Конец этого эксперимента всегда один: собака погибает от невроза.

— Погибает? — Теперь я, кажется, понял, к чему она клонит: аналогия довольно прозрачная. — Вы хотите сказать…

— Я сказала, погибает, — холодно прервала она меня. — Существует в неврозе момент, когда смерть неизбежна.

— Понятно, — пробормотал я озадаченно.

— На чем вы остановились? — протянула она руку к истории болезни.

— Да вот, дошел до места, когда его к вам привезли на «скорой».

Я выдернул из пачки еще одну сигарету, размял, щелкнул зажигалкой.

— Там говорится, что кожа отслоилась до… до…

— До мальпигиевого слоя, — сказала Вера Петровна.

— И ее… эту кожу… Ее нет?

— Она снялась вместе с одеждой.

— Значит, больного привезли к вам… м-м…

— Без кожи. У больного было поражено около сорока процентов кожного покрова.

— Вот оно что!

Теперь мне уже было многое понятно: парня привезли в стерильной простыне, он пришел в себя, узнал, что кожа на ногах снялась вместе с одеждой… Понятно.

— Медицине, — продолжала Вера Петровна прежним нравоучительным тоном, — известна ожоговая закономерность: выживают лишь те, у кого ожогу подверглось не более трети кожного покрова. Зорянкину его товарищи отдали сорок квадратных дециметров своей кожи и около трех литров крови. Мы прооперировали двадцать восемь трансплантантов-добровольцев. Нам удалось отстоять больного. Надеюсь, что удастся, — поправилась она. — Удастся, если с вашей помощью мы разрубим в его сознании невротическое кольцо.

С моей?

— Вера Петровна, — попытался я вразумить главврача, — разве это задача прокуратуры?

Никакой реакции! Сидит, попыхивает сигаретой, смотрит в окно…

— Ладно. Где ваш больной? — встал я со стула, гася сигарету в пепельнице.

— Я вас провожу, — быстро сказала она, тоже поднимаясь. И вдруг приказала: — Сядьте!

Это прозвучало так неожиданно… Я сел в недоумении: что случилось?

Она взяла из моей пачки еще одну сигарету, закурила, отошла к окну.

— Прежде чем познакомить вас с больным, я должна взять с вас одно честное слово, — сказала она, глядя в окно. — Вас это не удивит?

— Только одно? — все-таки удивился я.

— Вы упомянули о краже одежды больного, — продолжала Вера Петровна, не обратив на мое удивление ни малейшего внимания. — Правильно. Для судебно-медицинской экспертизы достаточно предъявить одежду больного…

— А для суда достаточно и выписки из истории болезни, — не очень тактично перебил я ее… — Но почему я должен давать честное слово, не зная, о чем идет речь?

— Речь идет о жизни человека.

— Какого человека?

— Моего больного. А вашего… Как он будет именоваться на вашем…

А! Вот в чем дело…

— Значит, я должен вам дать честное слово, что буду искать его кожу, тогда как пропала одежда? Но зачем вам эта… это.

Я никак не мог подобрать нужного слова.

— Не мне. Больному.

— Ничего опять не понимаю…

— А я думала, что имею дело с…

— Да умный я, черт побери! Умный! Вот вам мое честное слово, только объясните, зачем я должен заниматься глупой игрой в пинкертонство?

— Сейчас объясню. — Она подошла к столу. — Вы поняли, чем может закончиться его невроз?

— Эллипс, похожий