Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Заявление Зорянкина с вами? — протянула она руку.

Теперь я начал догадываться.

— Нет, в прокуратуре. Но я его помню. Об одежде там нет ни слова. Это вы так сформулировали?

Вера Петровна впилась в меня взглядом.

— Нам с огромным трудом удалось переключить его мысли о неполноценности на дело о хищении кожи. Теперь жизнь больного в ваших руках.

В моих?! Теперь в моих руках уже и жизнь ее больного?

— Послушайте… Если это так надо, в медицине я, конечно, профан… Почему вы не переключили его невроз на одежду?

— Одежда? — иронически усмехнулась Вера Петровна. — Какая проза? Кусок обгоревшей тряпки. Кто будет думать, да еще в таком состоянии, с такой формой патологического невроза, о тряпках? Переключить его мысли можно было только на более доминирующую мысль. Если бы вам удалось вовлечь его еще в какое-нибудь дело, более сенсорное… Скажем, об убийстве…

Об убийстве?! Нет, невротическое кольцо определенно у нее самой, а не у ее больного. Дело об убийстве! Рехнулась она, что ли?

VI

Мы поднялись на второй этаж и остановились у комнаты с табличкой «Ординаторская».

— Мы организовали отдельную палату, — сказала главврач.

— Почетный больной?

Ординаторская представляла собой узкую синюю комнату. Синие масляные панели, синие шторы и синий пейзажик на стене. У окна — кушетка, застланная простыней, а напротив — белая тумбочка и стул. Ближе к окну — кровать со странным пологом — наподобие кибитки пушкинских времен.

Главврач быстро подошла к кровати.

— Зорянкин, это следователь. Расскажите ему все. Он вам поможет.

Я подошел ближе, и в лицо мне ударил тяжелый запах гнили. Вот почему отдельная палата!

— Здравствуйте.

Голос неуверенный, дрожит. На меня с бледного, с красными пятнами и рубцами от ожогов и все же симпатичного лица глядели темные запавшие глаза с нездоровым лихорадочным блеском. И такая тоска в этих ввалившихся глазах! Невеселая, видно, задача отличить круг от эллипса, очень похожего на него…

— Здравствуйте, — спохватился я и протянул руку. Он пожал вяло, и я ощутил в его ладони жар.

— Я вас задержу ненадолго, — сказал он полушепотом, косясь на главврача. — В палате тяжело дышать, я знаю. Это от ног.

— Я зайду потом, — сказала Вера Петровна. — Беседуйте.

Зорянкин проводил ее взглядом до двери и откинул полог:

— Видите?

Я невольно отшатнулся. Обе ноги покоились на простыне. Правая вся до бедра в бинтах, а левая… На нее лучше было не смотреть.

— Этой ногой я уже шевелю, — сказал он и пошевелил пальцами. — Слушается, но пока плохо.

Он опустил одеяло. А я совершенно машинально полез в карман за сигаретами. Потом спохватился и поспешно выдернул руку. Но Зорянкин все заметил, понял и сказал:

— Курите, только форточку откройте. А то ругать будут.

Я открыл форточку и, встав у окна, с наслаждением затянулся «Солнышком». Вот так история с географией…

— А я не курю, — сказал Зорянкин. — Жалею иногда. Здесь все провонялось. А сигареты у вас пахнут хорошо.

— Дать?

— Дайте, — протянул он руку.

Я дал ему прикурить, он глубоко затянулся и закашлялся. Щеки у него порозовели, и шрамы от ожогов на лице стали заметны меньше.

— У вас в самом деле украли одежду? — спросил я, когда он прокашлялся. Вере Петровне я все же не поверил.

— Да, — ответил он без колебаний. — Мать была в медпункте, я попросил, чтобы она забрала…

— Значит, мать знает о вашем заявлении?

— Нет, не знает.

— Как же вы тогда узнали, что одеж… м-м…

Мне страшно не хотелось затевать эту дурацкую игру в пинкертонство — всякой нелепости есть предел. Он сам пришел мне на помощь.

— У меня в брюках лежал кошелек с мелочью.

— И вы попросили, чтобы она вам принесла этот кошелек?

— Да.

Но она не принесла. Она сказала, что никакого кошелька нет. А раз нет кошелька — значит, нет и брюк. Все логично, все ясно-понятно.

— Вы говорили кому-нибудь, что у вас украли одеж… кожу?

Все-таки вырвалось!

— Нет.

— Ну, ладно, — сказал я с невольным вздохом. — Тогда рассказывайте все по порядку.

Я догадывался, что ему хочется выговориться — одиночная палата, надо понимать, немногим лучше камеры-одиночки. А в общую его, конечно, не поместишь. Да и мне не мешает послушать его рассказ.

— Шестнадцатого августа, — начал он, — к нам в ремонтно-механический цех позвонил начальник смены доменного Кружилин.

Я стоял под форточкой, курил, слушал сбивчивый рассказ Зорянкина и выжимал из него суть — что потребуется для протокола. Протокол-то все равно придется писать — даже без честного слова.

Итак, шестнадцатого августа старший горновой обратил внимание, что давление колошниковых газов в домне падает. Попытки отрегулировать давление закончились неудачей, и тогда стало ясно, что печь стравливает газы в атмосферу через загрузочные конусы.

— Вы знаете, что такое конусы на домне? — спросил меня Зорянкин. — Представьте огромный бидон с двумя крышками-конусами. Обе крышки связаны штоком. Когда для завалки руды открывают верхний конус, то нижний плотно закрывает горловину домны. Но когда закрывают верхний, то открывается нижний и вся руда из межконусного пространства проваливается внутрь домны.

— Понятно. Продолжайте.

— К нам, в ремонтно-механический, Кружилин позвонил в одиннадцать двадцать. Я хорошо это запомнил, потому что собирались на обед. А обед у нас в полдвенадцатого… Вам нужно время?

— Конечно.

— А вы бывали у нас в доменном?

— Однажды.

Но я не стал ему объяснять, когда и по какому поводу я там был — нарушение техники безопасности,