Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Да, извините… Мы пошли впятером: трое слесарей, бензорезчик и я…

И опять я «протоколировал»: «я» — это помощник мастера Зорянкин, остальные — члены аварийной бригады, фамилии которых он не помнит. Почему? На этот вопрос ответа не последовало. Дальше из рассказа явствовало, что на верхней площадке их ждали с кислородным прибором доменщики, фамилии которых он тоже не знает. Забыл?

— Кружилин очень беспокоился, — продолжал Зорянкин. — Все повторял: печь едва дышит, газ уходит в воздух. Больше часа печь не продержится. Мартеновцы и прокатчики тоже в панике — колошниковым газом питаются…

Потом Кружилин убежал вниз, в аппаратную. Слесари и бензорезчик натянули брезентовые костюмы, а бензорезчик, кроме того, и кислородный аппарат — ему в домне нужно было обрезать перекосившуюся чеку. На штоке.

Открыли аварийный люк. Но широкоплечий бензорезчик с кислородным аппаратом в него не протиснулся. Тогда Зорянкин предложил открыть завалочное окно — через него и забраться. Открыли окно, бензорезчик заглянул в межконусное пространство и отшатнулся:

— Не полезу.

— Да ты что? — возмутился Зорянкин. — Ты слышал, что говорил начальник смены? Завод остановится.

— Не полезу, — решительно заявил бензорезчик. — Мне жить не надоело. Сгоришь там к чертовой матери, в этой домне.

— Но ведь они печь остановили, — попробовал уговорить заупрямившегося бензорезчика Зорянкин. — Давление сняли. Если бы газы — у них температура семьсот градусов! А ты чувствуешь — нет газов!

— Все равно не полезу. Мне жить не надоело.

Слесари угрюмо слушали перебранку поммастера с бензорезчиком и не проявляли ни малейшего желания лезть в домну первыми. А время шло. Горновой, оставшийся на домне с ремонтниками, с тревогой поглядывал на часы, и Зорянкин, то и дело натыкаясь на его осуждающий взгляд, взорвался:

— Снимай спецовку! — Бензорезчик послушно стянул с себя кислородный аппарат, расстегнул и стащил брезентовую спецовку. Зорянкин все это натянул на себя. Взял в зубы мундштук — кислород шел. — Помогите спуститься!

Его подхватили и бережно, вниз ногами, спустили в завалочное окно. И никто не обратил внимания, что поммастера полез в домну в ботинках.

Зорянкину нужно было в полутьме найти шток, на штоке перекошенную чеку и обрезать ее бензорезом. Операция несложная, он хорошо знал устройство штока, чеку он мог найти и с закрытыми глазами, но он никогда раньше не был в межконусном пространстве, и, когда встал ногами на нижний конус, страх, а может, предчувствие беды охватили его.

Но он переборол страх, вздохнул полной грудью кислород и отпустил край завалочного окна. Ботинки скользнули по наклонной поверхности и уперлись в нижний конус. По громкому шипению он догадался, что горелку ему зажгли, и осторожно затянул ее вместе со шлангами внутрь через аварийный люк.

Синее пламя осветило межконусное пространство, напоминавшее бочку, до блеска отполированную рудой и флюсом; он внимательно осмотрел шток, нашел перекосившуюся чеку, и тут его взгляд упал вниз, на нижний конус. Металл! На конусе не было ни грамма защитной глины!

Зорянкин инстинктивно рванулся к аварийному люку, запнулся о шланги, конус под его ногами громыхнул и, как ему показалось, начал опускаться. И тут он почувствовал, что у него горят ноги.

— Ноги! — закричал он и сорвал с лица маску. — Ноги!

Глотнул раскаленного колошникового газа, который мгновенно опалил ему лицо, рот, горло, и изо всех сил рванул на себя шланги бензореза, пытаясь по ним выбраться наверх. Шланги сорвало с горелки, струя керосина облила его с ног до головы, керосин моментально вспыхнул…

— Больше я ничего не помню, — закончил свой рассказ Зорянкин.

М-да. Если все так обстояло… Статья сто сороковая, часть вторая. Производственная травма. Почему же тогда Волошевский никакого криминала в этой аварии не усмотрел?

— Почему вы раньше не заявили? Вы знали, что ваш несчастный случай уже расследовался?

Вообще-то мне не следовало бы ему об этом говорить… Да ведь он должен знать!

— Я не знал.

— Что было следствие?

— Что акт составлен против меня.

Так. Ясно, хотя и не очень понятно. И я задал ему вопросы, которые «записал» по ходу его рассказа. Первый вопрос пустяковый: разве он, поммастера Зорянкин, не знал, что в домну в ботинках лезть нельзя? Второй вопрос, в общем-то к делу особого отношения не имеющий, у меня вызвал не меньшее недоумение: разве обязательно было в домну лезть ему — помощнику мастера? Ведь в бригаде было три человека! И, наконец, последний, самый важный для суда: обязательно ли заваливать при работах в домне нижний конус глиной?

— Конечно, в ботинках лезть нельзя… Так получилось, — ответил Зорянкин, помявшись.

Я так и предполагал: нервозная обстановка, поторопился, психанул… Все это по-человечески объяснимо, хотя для помощника мастера и непростительно. Очевидно, на суде этот момент будет наиболее уязвимый — незачем ему было в домну лезть самому.

— Ну а насчет бензореза? Неужели в аварийной бригаде только один бензорезчик? И вы об этом не знали?

— Не знал, я ведь инженер-конструктор, в ремонтный перешел в конце июля, — не очень охотно ответил Зорянкин.

Инженер-конструктор? Это уже совсем интересно.

— Почему же вы перешли из отдела в цех? Да еще в ремонтный? — удивился я: не так часто в наше время встретишь человека, который стыдился бы своего «альтруизма». — Зарплата выше?

— Нет. Да это длинная история, — ушел от ответа Зорянкин.

Хм… Но я могу послушать и длинную историю!

— Значит, вы работали конструктором, а потом, в конце июля…

— Эта история правда не имеет отношения к делу! — даже слегка рассердился он. Смотри, какая настойчивость! Но, с другой стороны, все мы когда-нибудь совершаем поступки, в которых потом раскаиваемся. Ладно, не будем досаждать больному.

— Но вы мне не ответили еще на один вопрос, — напомнил я ему о главном.

— На какой! А, насчет глины… Конечно, обязательно. В акте и указано, что конус засыпан был глиной.

— А на самом деле?