Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Конечно! Я теперь к вам часто буду наведываться.

А прикрывая за собой дверь, я уловил в его черных запавших глазах невысказанный вопрос. Хм… Это у меня во взгляде должен остаться вопрос. И не один, между прочим.

VII

Щекотливая это ситуация, когда пересматривать, перепроверять дело поручают другому следователю. Хорошо, когда мнение перепроверяющего совпадает с ранее вынесенным постановлением. А вот когда наоборот… «Значит, можно возбуждать уголовное дело?» — спросит меня шеф. «Не можно, а нужно, Василий Николаевич». — «А Волошевский?» А Андрей Всеволодович Волошевский в свое время по этому несчастному случаю возбуждать дело отказался — не нашел оснований… Нет, нельзя мне являться в прокуратуру без показаний свидетелей.

А может, все же явиться? «Я жду…» Как она это сказала! Умереть можно… «Знаешь, Валька, если мы когда-нибудь и поссоримся по-настоящему, то только потому, что ты не слушаешься меня. Я просто поражаюсь тебе: жил в детдоме, служил в армии, работал — все время один, полная самостоятельность, а жизни не знаешь. Ты же совершенно не приспособленный к жизни человек! Ты все время делаешь такие глупости… Я за голову хватаюсь: не думаешь ты, что ли?»

Все верно: голова у моей Галочки светлая. Вот черт дернул меня с честным словом! «Ты хоть немного думаешь, перед тем как ляпнуть глупость?» — «Конечно, Галочка!» — «Это я за тебя думаю!» Галочка любит меня опекать, да и что бы я без нее делал? С другой стороны, она ведь права: сколько я себя помню, до встречи с ней я все время был один. Даже уже студентом, в институте…

Счастливая дворницкая звезда! Она-то и помогла мне обрести Галочку.

Вообще-то, как я убедился на своем многолетнем опыте, из всех запасных профессий для студента, особенно для будущего юриста, наиболее подходящая — дворник. Заработок, правда, не ахти какой, но зато постоянный. А плюсов целых два. Первый — своя комната. Дворники без жилья не бывают. И второе — эта профессия нисколько не мешает занятиям. Встаешь в четыре часа утра, до восьми приводишь в порядок двор, в восемь завтракаешь — и на лекции. Все законно; вторая часть рабочего дня дворника начинается с шести вечера. Весь день — в твоем распоряжении. Но главное — своя комната. У меня была даже не комната, а целая квартира: прихожая и комната.

Вставал я, как и положено дворнику, с петухами. Подметал дорожки у домов, тротуары, приводил в порядок мусорку, если ночью шел снег — чистил детский каток. Одним словом, отрабатывал зарплату.

В шесть утра на дорожках появлялись первые жильцы. Молчаливые, торопливые — эти, конечно, с дальних заводов, вечно недосыпают. А с семи на дорожках уже шумно. Дворников почему-то не замечают — принадлежность двора, что ли? Как скамейку, как фонарный столб… И вдруг однажды:

— Вы юрист?

Я едва не выронил лопату. Разогнул спину, поднял голову — стоит передо мной хорошенькая девушка: среднего роста, аккуратненькая, симпатичная, все у ней на месте, все к месту, даже квадратные без оправы очки. И лицо ее мне очень знакомо. Хотя за два месяца я, наверное, уже перевидал всех жильцов дома. Но, может, она чужая?

— А вы здесь живете?

— Конечно, вы юрист, — улыбнулась девушка. — Вы учитесь… — Она забавно наморщила лоб, что-то припоминая и высчитывая… — На четвертом курсе.

— А вы? — сообразил я наконец.

— На втором.

Странно, почему я ее не встречал в институте? А может, встречал, да не обратил внимания? И совершенно напрасно.

— А вы не боитесь опоздать на лекции? — спросила девушка.

— А есть такая опасность?

— Конечно. Уже… — Она отогнула рукав и посмотрела на часы. — Уже четверть девятого.

— Ого! Тогда я лопаты по боку, книги в руки и…

Мы с ней встретились в буфете.

— Вы последний?

— Да, — буркнул я, не оглядываясь и не отрываясь от газеты.

— Какой невежливый!

Я оглянулся.

— Ах, это вы!

— Ах, это я!

Она рассмеялась.

Я стоял перед ней чурбаном, чувствуя, что заливаюсь румянцем. Боже, с каким изяществом она одета! Шерстяное, цвета терракоты платье с белоснежными кружевными манжетами, а поверх — легкая, в тон, однако более темного оттенка безрукавка с застежками-палочками из резной кости, в рисунок кружевам; а в глубоком вырезе платья — тончайшая золотая цепочка, так соблазнительно убегающая куда-то под платье… Эдакая изысканная небрежность! Обалдеть можно…

Мы сели за один столик.

— Вы давно в дворниках служите? — спросила она.

— Два месяца.

— Я так и поняла. Прежний дворник сгорел от спирта.

— То есть?

— То есть умер. От пристрастия к метиловому спирту.

— Хм… А я, признаться, этого не знал.

— Он был противный.

— А я?

Я понял, что ляпнул глупость. Она смутилась. Самую малость. Зато я покраснел до ушей — только теперь я увидел себя как бы со стороны: потрепанный мундир сержанта саперных войск, затасканный галстук неопределенного цвета, такого же неопределенного цвета рубашка… И это чучело сидит визави с таким божественным изяществом!

— Вы? Вы подметаете лучше, — нашлась моя соседка, одарив меня милой улыбкой.

— И все? — выдавил я из себя через силу.

— Нет. — Она деликатно уткнулась в стакан с чаем, чтобы не смущать меня. Милая девушка — ничего не скажешь. — Вас еще мальчишки хвалят. Прежний дворник никогда не чистил каток.

Чай мы допили в молчании. Она раза два бросала на меня взгляд — смесь доброжелательного любопытства с… С чем же? Если бы у меня было скверное настроение, я бы принял это «с чем же» за оценку. Но мне было чертовски хорошо рядом с ней даже в мундире сержанта саперных войск, и я на ее взгляды ответил улыбкой: рад, что у меня такая очаровательная соседка. Она это, видимо, поняла, потому что вдруг ни с того ни с сего повторила: