Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Да-а… А потом приехала «скорая». Я только помогала.

— Так. А одежда Зорянкина осталась в медпункте?

— Нет… То есть да-а…

— Как это понять? — удивился я.

— Ее забрали, — торопливо объяснила Любаша. — Пришли из доменного, говорят, что это цеховое, надо сдать…

— Это спецовка. А я говорю о личной одежде.

— А-а… А ее тоже нет.

— То есть?

— Ее, наверное, забрали вместе со спецовкой. Когда пришла его мама — такая смешная, старенькая… Я посмотрела, а одежды уже нет, — с трудом, запинаясь, отвечала Любаша, — никак, видно, не могла оправиться от страха.

— Да вы не волнуйтесь. Если взяли доменщики, я у них найду. А где, кстати, она лежала?

— В тумбочке, — с готовностью ответила Любаша.

— Оттуда ее и забрали?

— Да-а… — тянет Любаша таким тоном, словно сама при этом удивляется: как ей самой не пришло это в голову?

— А где тумбочка?

— В другом отделении, — показала Любаша за ширму. — Там кушетка, там у меня раздеваются больные, я там их осматриваю, кому надо — делаю уколы, физиотерапию…

Обыкновенная больничная тумбочка, на тумбочке — белая салфетка, на салфетке — аппарат УВЧ. Я открыл — пусто.

— А кто забирал спецовку?

— А-а… Кружилин! — вспомнила, обрадовавшись при этом, Любаша. — Начальником смены работает.

Значит, Кружилин? Просто потрясающее везение! Кругом один Кружилин! А Зорянкин говорит — исключено.

— Как лежала одежда? Отдельно от спецовки?

— Да… То есть… Не помню, — потупилась Любаша.

— Да бросьте вы бояться! — рассмеялся я. — Никто вас не тронет — даю слово.

За три года работы в прокуратуре я привык видеть людей с застывшим страхом в глазах. Когда перед тобой садится очередной подследственный или подозреваемый, он знает, зачем его вызвали, и догадывается, чем обычно кончаются визиты к следователю. Поэтому страх в глазах подозреваемого для меня явление нормальное. Если бы человек не боялся прокуратуры, то зачем нужны тюрьмы и исправительные колонии?

Более или менее нормальным был для меня страх и в глазах свидетелей — свидетели тоже разные: одни просто видели, а другие не только видели, но и знают кое-что. И это «кое-что» нередко бывает тем самым грузом, который склоняет чашу правосудия не в их пользу. И тогда они из свидетелей превращаются в соучастников. Так что страх в глазах свидетелей был для меня явлением нормальным.

И впервые я встречаю человека, который не может быть ни обвиняемым, ни свидетелем с потенциальной возможностью перейти в соучастники, — человека, которым не интересуется ни милиция, ни прокуратура, ни даже профком, и тем не менее в его глазах — страх. Господи! Что эти жалкие три десятки… Взяла кровную стипешку: чего волноваться? И этот человек ходит на работу со страхом, ходит в столовую со страхом, возвращается в общежитие со страхом, и спит тоже со страхом. И так уже полтора года. Что за наказание она себе избрала? За что? Почему судьба ее наградила таким уделом — чувствовать себя преступником?

И вдруг, в тот момент, когда у меня вырвалось «Даю вам слово!», в ее глазах страх пропал. Словно я нажал какую-то кнопку и выключил в ее сознании страх, который она носила в себе полтора года.

— До свиданья, — пожал я ей руку. — Вы не знаете, когда в доменном перерыв?

— С двенадцати, — ответила Любаша.

А сейчас уже было четверть третьего. И остался я без обеда…

X

Кружилина я нашел на доменном дворе. Мне указали на худощавого человека в суконной куртке, стоявшего невдалеке от летки и наблюдавшего через щиток с синим стеклом за выпуском чугуна.

— Следователь? — удивился Кружилин, и его скуластое с живыми карими глазами лицо расплылось в улыбке. — Кажется, я кур не воровал.

— Я по поводу аварии шестнадцатого августа.

— Шестнадцатого августа? — нахмурился он, и поперек его лба пролегли две глубокие борозды. Через несколько секунд борозды разгладились. — Убей бог — не помню, что произошло шестнадцатого августа!

— Неужели так много аварий? — удивился я.

Кружилин со вздохом развел руками:

— Бывает. По совести говоря, наш цех давным-давно надо закрыть — все настолько устарело… Беда просто.

Мы прошли в конторку.

— Но мы уклонились. Шестнадцатого августа, — напомнил я ему, — у вас в домне обгорел поммастера Зорянкин.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Кружилин, и по его лицу пробежала болезненная гримаса. — Это страшный случай, поверьте мне, — торопливо заговорил он, — мы, цехком и комсомольская организация, сделали все возможное…

— Это я знаю. Меня интересует другое, — перебил я его. — Что нужно сделать перед тем, как начинать аварийные работы в межконусном пространстве?

— Что? Ну, прежде всего снять давление. — Кружилин запнулся, и поперек его лба опять пролегли две глубокие борозды. — Затем нижний конус необходимо завалить глиной. — Он на секунду задумался. — Все. Меры необходимые и достаточные.

— А кто несет ответственность за безопасность при аварийных работах?

— Начальник смены, — быстро и с готовностью ответил Кружилин. — Ну и начальник цеха, конечно. Но персональную ответственность — начальник смены.

— В тот день вы были начальником смены?

— Я, — подтвердил, ни секунды не колеблясь, Кружилин.

Меня удивил его спокойный тон: неужели он не понимает, что должен отвечать за ожоги Зорянкина?

— По заключению врачей, это зафиксировано в истории болезни, ожоги Зорянкину причинили колошниковые газы, прорвавшиеся сквозь конус. А как свидетельствует сам потерпевший, глины на нижнем конусе не было ни грамма. То есть налицо грубое нарушение правил техники безопасности, карающееся по Уголовному кодексу статьей сто сороковой, частью второй. Это серьезное преступление.

На лице Кружилин а не дрогнул ни один мускул. Он слушал меня доброжелательно, с явным интересом и вниманием, словно речь шла не о нем самом, а о каком-то