Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Галочка, постой!

— Оставь меня!

Она это произнесла таким тоном… И я понял, что она решила меня проучить. Теперь она целую неделю будет соблюдать холодный нейтралитет. А может, даже на эту штрафную неделю переберется к своей заречной бабке. Будь все проклято!

С минуту мы шли молча. Потом я не выдержал и забубнил:

— Галочка, прости — самому стыдно. Не знаю, что со мной творится: такое чувство, словно по крыше хожу, по карнизу. У тебя не бывает такого? Вот-вот сорвешься… Сорвался. Прости. И день сегодня еще такой ненормальный… Тебя без обеда оставил и сам…

Галочка чуть замедлила шаг, вздохнула и сказала:

— Ты злой. Возьми меня под руку. Пойдем домой?

И тут я ляпнул новую глупость:

— Куда — домой? — Я не хотел язвить над ней, это получилось само собой. — Галочка, у меня и в самом деле на душе так скверно! Не уходи к своей бабке — прошу. Пойдем к нам, ладно? Я уложу тебя в кровать, укрою пледом… Да? Ты почитаешь, а я вскипячу чай — идет? Ты ведь индийский любишь?

— Не подлизывайся. У нас ничего нет на ужин.

«У нас»? У нас — это уже хорошо.

— Так зайдем в гастроном! Зайдем? Возьмем колбасы, батон, масло… И масло у нас кончилось?

— Господи, какой ты занудный! Я сама все возьму.

Она всегда все покупала сама. А я стоял у кассы, у окна и ждал, когда она подойдет ко мне с пакетом и обругает: «Вот лодырь! Нет бы помочь…»

Мы зашли в гастроном.

— Займи очередь, — сказала Галочка и ушла. А я стоял, смотрел на витрину, где висели на нитках снежинки из ваты — Новый год, господа присяжные, на носу! Стоял, смотрел и видел перед собой другой снег: пушистый, густой, настоящий… В тот вечер мы возвращались из театра, — возвращались в такой же снегопад, как и в первый день, когда сбежали с лекций в кино. И как тогда, в первый раз, она сказала: «Ну вот, мы и пришли домой…»

— Четыре сорок! — крикнула Галочка, подбегая. — Очередь, конечно, проворонил?

— Четыре сорок? Нет, не проворонил, я пропускал. А какой отдел?

Я протянул деньги кассирше.

— Извините, я пропускал… Четыре сорок, второй отдел.

«Четыре сорок», — повторил я про себя. — Почему четыре сорок? Двести граммов масла — семьдесят две коленки, колбаса — около этого… Сыр?

Оказывается, Галочка купила «сушняка» — бутылку сухого вина.

— У нас праздник?

— Дурак ты, Валька. Забыл даже, какой сегодня день.

— Какой, Галочка?

Моя милая покачала головой — грустно так, смущенно.

— Сегодня, Валька, четыре года, как мы стали мужем и женой.

XII

Как я мог забыть про такой день!..

— Галочка, можно тебя поцеловать?

— Не сходи с ума — люди кругом! — возмутилась Галочка и подставила для поцелуя ладошку.

— Но как я мог забыть? Стоял у кассы, вспоминал, как мы с тобой возвращались из театра… А вот что это было сегодня… То есть не сегодня, а четыре года назад… Знаешь, у меня, наверное, склероз.

— Это точно, — рассмеялась Галочка. Но вдруг притихла и покачала головой: — Ты заработался, Валька. Ты знаешь, что стал разговаривать во сне?

— Разговаривать во сне? Что же я говорю?

Галочка улыбалась — недоверчиво, смущенно и трогательно одновременно.

— Ты мне объясняешься, Валька.

— Да ну? Ну, это, разумеется, не склероз!

И я, не обращая внимания на прохожих, обнял ее и поцеловал. Не в ладошку и не в щечку, а как полагается. Так, что Галочка задохнулась, а я выронил сетку с продуктами на тротуар. Как бутылку не разбил!

— Почему ты утром не сказала, что у нас с тобой такой необыкновенный день! Я бы послал к черту и Василия Николаевича, и этого-того… Всех, в общем!

— Ну, понесло, — рассмеялась Галочка и быстро закрыла мне рот ладошкой. Я осторожно снял с ладошки перчатку — ладошка была теплой и пахла духами. А потом стал целовать — каждый пальчик в отдельности:

— Этот пальчик — дедушка, этот пальчик — бабушка…

— Хм, — сказала Галочка, однако ладошку не отобрала, пока я не добрался до последнего — до мизинца:

— А это наш малыш, зовут его… Как мы его назовем, Галочка?

— Господи, — сказала она со вздохом. — Какой ты все-таки дурак, Валька.

В ее голосе я уловил грустные нотки. И тут же почувствовал, что Галочка крепче сжала мой локоть, повернулся, и она уткнулась мне головой в грудь.

— Валька, я замерзла. Пойдем домой.

— Вот балда! — выругал я себя. — Побежали?

И мы побежали. Вниз по Нагорной, к длинному белому дому довоенного образца, где нас ждала теплая комната, горячий чай и пушистый плед, под которым так любит нежиться Галочка.

Галочка и в самом деле замерзла. Я прикоснулся к ней, уже в комнате, а щеки у нее холодные-прехолодные!

— Что же ты молчала? — ужаснулся я. — Сейчас я тебя напою чаем…

Я помог ей снять пальто, стянул сапожки… Через минуту Галочка уже на кровати, и я укутывал ее пледом.

— Чай? А может, сушняка для начала?

Галочка улыбнулась.

— Есть, ваше величество!

Я подвинул к кровати стул, разостлал газету, выложил из сетки колбасу, батон, масло… Где нож? Ага, на подоконнике. И штопор там же.

Я извлек пробку и налил по полстакана.

— Бутерброд с колбасой, ваше величество?

— Колбасу без бутерброда, ваше сиятельство, — сказала Галочка.

— Есть колбасу без бутерброда! Да здравствует… А что «да здравствует», Галочка?

Мы выпили без