Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Эх, Галочка, Галочка… Боль ты моя и счастье мое. Я ведь только неловко пошутил. Глупо. Но если хоть сотая доля правды в том, что следствие поможет Зорянкину встать на ноги, разорвать это проклятое невротическое кольцо, неужели бы ты, Галочка, поступила иначе? М-да… Не поступила бы. Черт бы побрал эту этику! Я как следователь не должен был связывать себя честным словом! Ну и… Пусть наказывает.

На душе у меня было скверно. Только бы не впутался в эту историю Василий Николаевич! А если Галочка ему хотя бы намекнет, что у меня тут что-то не так… Нет, единственный выход — как можно быстрее подготовить самому все материалы к обвинительному заключению. А там посмотрим. Сейчас главное свидетели.

В доменном я начал с табельщицы:

— Выясните, пожалуйста, кто из рабочих принимал участие в ликвидации аварии шестнадцатого августа.

Табельщица вытаращила на меня глаза — пришлось показать удостоверение.

— Попробую, — не очень уверенно сказала она.

А я пошел в ремонтный.

— Воронский? — переспросил меня какой-то чумазый парень с рыжим чубом, выбивающимся из-под вязаной и тоже выпачканной рыжей ржавчиной шапочки. — Да вон, с редуктором возится.

Воронский оказался огромным детиной с маленькими хитроватыми глазками и мясистым носом. Я представился, он на секунду выпятил от изумления губы, а глазки его при этом заискрились хитростью еще больше.

— Да, помню, было такое. Как он там? Жив? — наклонился он ко мне. — Да перестань ты греметь! — заорал он на соседа, лупившего что есть силы молотком по листу железа. — Дай поговорить с человеком!

И мы поговорили. В середине разговора к нам подошел тот самый парень с рыжим чубом, тщательно обтер руку о ветошь и представился:

— Ветлугин. Нужен?

— Нужен.

Что же я выяснил из разговора со слесарями? Ветлугин точно помнит, что глина была — «Да я бы ни в жисть и не полез, если б не было!», Воронский точно помнит, что Кружилин спускался в межконусное пространство в ботинках — «Я ему еще хотел отдать свои валенки, а он отмахнулся — утону, мол, в сорок шестом размере!», и оба убеждены, что Зорянкин обгорел от керосина. Насчет газов у них, конечно, были сомнения, потому Ветлугин и отказался вначале лезть, но когда Кружилин достал из домны горелку…

— Ясно, ребята. Вы можете прийти завтра в прокуратуру?

— Завтра? — переспросил Ветлугин, тряхнув рыжим чубом. — А зачем?

— Протокол подписать. Повестку на освобождение от работы мы выпишем.

— Ну, если повестка… — расплылся в широкой улыбке Воронский.

— К десяти часам сможете?

— Придем, — заверил Воронский. — А как он там, наш поммастера? Не видел его?

— Видел.

— Плох, а? Говорят, чуть дуба не дал, — сокрушенно покачал он головой, а Ветлугин добавил:

— Хороший был инженер. Только псих малость.

Расстались мы друзьями. Парни с чувством пожали мне руку и завтра к десяти обещали привести с собой третьего члена бригады — Коренева.

XIV

Вот так номер! Вот тебе и главные свидетели… И не врут, не могут врать так искренне. Но если на суде они поддержат показания Кружилина… «Вернуть на доследование». Да, но ведь кто-то же одежду Зорянкина из медпункта украл! И история болезни… Нет, что-то тут «не тово».

Любаша моему приходу явно обрадовалась:

— Как хорошо, что вы пришли! Вы ко мне?

У нее это получилось так натурально: «Вы ко мне?»

— Не совсем. Я хочу осмотреть тумбочку. Можно?

Я прошел за ширму, присел перед аппаратом УВЧ. Осторожно, стараясь не скрипеть, открыл тумбочку… Украсть одежду было проще пареной репы.

Я оставил тумбочку в покое и выбрался из-за ширмы.

— Скажите, у вас кто-нибудь интересовался одеждой Зорянкина?

— Кроме его мамы… — Любаша запнулась и умоляюще посмотрела на меня. Что ее испугало? — Но она же сгоревшая.

— Вот именно — сгоревшая. Значит, любой, кто приходит к вам на прием, проходит за ширму, раздевается там…

— Ну да! А где мне еще осматривать больных?

— …и пока вы возитесь у стола, может полюбопытствовать, что хранится в тумбочке, и взять оттуда, что ему нужно. Дверца у тумбочки скрипит?

— Не знаю, — покраснела Любаша.

Ответила она уверенно, видимо, и в самом деле не обращала внимания, скрипит ли дверца у тумбочки. Я только что проверил — не скрипит, но почему она тогда покраснела?

Я пошел к вешалке — делать в медпункте больше нечего.

— А вы можете завтра?.. — повернулся я к Любаше, надевая пальто, и вдруг вспомнил, что потерялся. А, черт!

— Можно от вас позвонить в прокуратуру?

— Конечно, — обрадовалась Любаша. — Вы попросите город и назовите номер. А на коммутаторе наберут.

Длинные гудки. Неужели в нашей следовательской ни души? Ах, как нежелательно звонить Василию Николаевичу!

— Прокуратура.

Галочка?

— Алло, это я, — заторопился я, — Понимаешь, звоню с завода, исполняю, так сказать, служебный долг. Шеф у себя?

— Разумеется, у себя.

— Так ты ему передай, пожалуйста, что я на заводе. По делу Зорянкина.

Трубка молчит.

— Я тут с утра допрашивал свидетелей, — заторопился я, чтобы заполнить тишину в телефонной трубке, — потом уточнял кое-что в медпункте… Ты слышишь меня?

— Слышу.

— А сейчас я должен разыскать еще одного доменщика…

В трубке тишина. И я молчу. Почему молчу? Почему я ни разу не назвал Галочку по имени? Ведь она ждет!..

— Ты слышишь? Я опрошу свидетелей и вернусь в прокуратуру — писать постановление. Понимаешь?

Трубка молчит. Я поднял голову, встретился взглядом с Любашей… Ах, вот почему я ни разу не назвал Галочку по имени — Любаша каждое мое слово буквально впитывала!