Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Когда намерен подчищать «хвосты»? — спросил шеф.

— Вот закончу следствие по заявлению Зорянкина…

— А ты думаешь, тебе позволят?

— Что? — не понял я.

— Бурков возвращается на следующей неделе.

— А-а…

Так вот откуда у Андрея Всеволодовича эта любопытствующая улыбочка! «А не передадут ли на доследование твои «хвосты» мне?..» Понятно…

— Спасибо, Василий Николаевич, за информацию. Учту.

— Учти, — забарабанил Сидоренко пальцами по портсигару. — Все учти. И помни: ты сейчас работаешь, как минер. Одна ошибка — и точка. Все понял?

— Все понял, Василий Николаевич. С Волошевским советоваться не нужно?

— Это дело твое. Твоей совести.

— Ясно. Можно идти?

— Иди.

Я вернулся в следовательскую. Там по-прежнему сидел один Волошевский, встретивший меня с прежней любопытствующей улыбочкой.

— И как разговорчик, юноша?

— Нормальный. А где Телегин?

Вот с кем бы мне сейчас посоветоваться не мешало!

Волошевский развел руками: тебе, мол, лучше знать, ты же его друг!

— Пошел, по-видимому, лечиться, — нараспев протянул Волошевский.

Понятно.

Я открыл стол, достал из ящика бланки, нашел нужный… «Постановление о возбуждении уголовного дела». Быстро заполнил его, все время ощущая на себе взгляд Волошевского. Еще один такой же бланк — копия Сидоренко, для прокурорского надзора. Еще одна подпись… Откуда все-таки Сидоренко знает, что «вещественные доказательства списали»? Догадался по моему унылому виду? Хм… «Все учти. И помни…» А ведь он прав, мой шеф: отступления для меня теперь уже нет. Отступление для меня теперь может быть только в разряд четвертых — лишних. И что я теперь должен делать? «Сдержать свое честное слово. Разве этого мало?» Вы правы, дорогая Вера Петровна: сдержать честное слово — это не так уж и мало.

Следующий бланк — «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого». И достал из стола лист бумаги и попробовал сочинить черновик формулы постановления: «Следователь прокуратуры города Верхняя Губа, юрист III класса Зайцев В. А., рассмотрев материалы дела о грубом нарушении правил техники безопасности, имевших место при ликвидации аварии в межконусном пространстве доменной печи на Верхнегубинском металлургическом комбинате 16 августа с. г., в результате чего помощник мастера ремонтно-механического цеха Зорянкин А. Ф. получил тяжелые телесные повреждения (ожоги второй степени), и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства…» И тут я опять застрял. И просидел над этой строкой довольно долго.

— Андрей, — пересилил я все-таки самого себя, — ты разговаривал с врачами «скорой»?

— Какой «скорой»? С какими врачами? — изобразил искренне-фальшивое недоумение мой коллега. — О чем ты, юноша?

— Я о Зорянкине.

— Ах, вот ты о чем! Конечно, разговаривал.

— Ну и что они говорили?

— А они не говорили. Они работали. Они спасали этого Зорянкина.

— И тем не менее в истории болезни написали, что Зорянкин получил ожоги не от керосина, а от газов.

— История, юноша, пишется пост фактум. А свидетели…

— А свидетели утверждают обратное.

— Не только свидетели, — усмехнулся Волошевский. — Тебе никогда не приходило в голову, что объективность суждения следователя должна базироваться не только на сути закона, но и на его духе?

— Что-то не очень улавливаю твою мудрую мысль.

— Объясню популярней. Представь себе ситуацию: милиция задерживает машину с кирпичом. Кирпич без сопроводительных документов, явно ворованный, да и сам задержанный не отрицает: «Взял на стройке». Украл? Украл. Статья девяностая, часть первая. Но познакомимся поближе с личностью задержанного: прораб строит многоквартирный дом. Работа у него в разгаре, а тут выясняется, что кончается кирпич. И получить его в ближайшее время не удастся. Простой рабочих? Явный. Что тогда делает прораб? Берет машину и едет на соседнюю, законсервированную стройку, на которой, однако, кирпича навалом. Нагружает машину, едет, и тут его задерживают: «Украл?» Украл. И не отпирается. А если на это преступление взглянуть с позиций общественного блага? Как там римляне говорили: салус попули…[5]

— Ах вот что ты подразумеваешь под духом закона!

Волошевский закурил, поразмышлял и спросил неожиданно добродушно:

— Так чем я тебе могу помочь?

Его вопрос застал меня врасплох.

— Да вот, Василий Николаевич посоветовал мне с тобой… — Тут я запнулся, потому что дальше шло слово «посоветоваться», и я закончил совсем уж нелепо: — Поразмышлять.

— Заявление Зорянкина?

— Угу.

— Сомневаюсь, — сардонически усмехнулся Волошевский, — чтобы, во-первых, Сидоренко тебе это советовал, а во-вторых, ты ведь уже подписал постановление о возбуждении дела — не поздновато ли ты решил со мной «поразмышлять»?

Это была правда. И я ответил:

— Да, пожалуй, ты прав.

Я посидел еще минут пять — куда пропала Галочка? — затем сложил все бланки и документы в папку, аккуратно связал тесемки и стал одеваться. А мой коллега, выпуская в воздух красивые колечки дыма, смотрел на мои сборы с такой всепонимающей, такой откровенно-насмешливой улыбкой!..

— Если Галочка появится, передай ей, пожалуйста, что я на комбинате.

— Пошел размышлять?

Василий Николаевич прочел постановление о возбуждении дела, посмотрел на меня озадаченно, хмыкнул что-то неопределенное, спрятал постановление в стол и спросил:

— Галочку видел?

— Нет. Не знаю, где она.

— Иди пообедай, — посоветовал Василий Николаевич. — Я уже составил ей компанию.

А!

— Что у вас с ней произошло?

— Да вроде бы ничего, Василий Николаевич.

Он посмотрел на меня испытующе, поморщился и махнул рукой на дверь:

— Иди.

XVII

Я стоял перед домной, задрав голову. В тусклом свете угасающего зимнего дня она возвышалась передо мной динозавром. Пыхтела, гремела железом, дышала паром, дымом… Где-то наверху угадывалась решетчатая кольцевая площадка, огороженная перилами. Значит, там все