Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Но сначала мне нужно найти все-таки того доменщика… Панкратов? Он ведь, как я понял, тоже был на площадке? Сейчас четыре с минутами. Где он может быть?

Табельщица уже другая.

— Вы не из прокуратуры? — уставилась на меня табельщица с нескрываемым любопытством. — Вас недавно спрашивал Петр Алексеевич.

— Меня? Но как он узнал, что я приду к вам?

— Но вы же сказали, что вам нужен Панкратов!

Панкратов, а не Кружилин! Откуда такая осведомленность? Всем все известно, даже директору…

Оставив табельщицу наедине с телефоном, по которому она добивалась, куда пропал начальник смены, я вышел на разливочную площадку. Любопытное это зрелище, когда чугун выпускают: жидкий металл, температура — дай бог школьных знаний — что-то около полутора тысяч градусов, а горновые спокойно перешагивают через канавы, по которым течет чугун, что-то подправляют лопатами, и вообще такое зрелище, словно горновые забавляются с весенними ручейками.

— Вот вы где! А я уж думал…

Кружилин. Смахнул с головы фуражку, вытер рукавом куртки потное лицо… Жарко, выходит, все же возле этих «весенних ручейков»!

— Что вы думали?

Кружилин улыбнулся. Детская какая-то, обезоруживающая улыбка.

— Я думал, что вы решили меня арестовать.

— Вот как? — Я попытался взять шутливый тон, но… вместо этого у меня вырвалось: — По аварии от шестнадцатого августа возбуждено уголовное дело.

Иногда юридические формулировки здорово выручают — словно магнитофон какой за тебя говорит.

Лицо Кружилина исказила страдальческая гримаса, и поперек лба, грязного от копоти и рудничной пыли, залегли глубокие морщины. Не понял он, что ли, что я ему сказал.

— Я тут решил сам провести следствие. — Страдальческая гримаса сменилась лукавой улыбкой. — Нашел Панкратова и проверил: как, говорю ему, могло случиться, что ты не завалил конус глиной?

Следствие? Ну и ну… Значит, глиной конус должен был завалить Панкратов? И теперь он совершенно точно знает, что глина на конусе должна была быть обязательно? Интересно, как говорит Телегин, девки пляшут!

— И что вам ответил Панкратов?

— Дак заваливал он глиной! — обрадованно воскликнул Кружилин. — Все в точности сделал, как надо: набрал сырой руды, разбавил водой, чтоб плотнее была завалка, ну и — наверх. Все сделал как надо — никаких нарушений инструкции.

Я не знал, что делать: смеяться? возмущаться? Но никак уж не плакать: не тот случай, господа присяжные, помощь следствию!

— А может, вы с Панкратовым хотите поговорить лично? — заботливо спросил Кружилин.

— Да надо бы, — едва не рассмеялся я. — Обязан как будто по положению.

— Я вам покажу, — засуетился Кружилин. — Панкратов работает на шихтовом дворе. Это вот сюда, сюда…

На шихтовом дворе метался озверевший ледяной ветер. А вместе с ним по двору — пространству между домной и каким-то окладом — метались клубы дыма, желтой рудничной пыли и въедливого песка пополам со снегом.

Панкратов оказался человеком лет сорока пяти в толстой, словно доспехи, одежде, густо перепачканной прилипчивой желтой пылью, в валенках, подшитых резиной, и в оранжевой каске, надетой поверх меховой шапки. Глаза, опушенные все той же рудничной пылью, черные, словно угольные, смотрят настороженно, даже угрюмо.

— Андриян Власович? Так, кажется?

— Так, — подтвердил Панкратов.

— Это вы должны были завалить глиной по приказу начальника смены нижний конус домны?

— Я.

— Расскажите, как было дело. Все по порядку: как и при каких обстоятельствах вам было дано распоряжение завалить, что вы делали, как… Все по порядку.

Все по порядку не получилось: Панкратов, как я убедился через минуту, мог только отвечать на конкретные вопросы. И отвечать: «Да», «Так», «Я», «Было», «Естественно». Последнее слово в его лексиконе оказалось самым длинным. А сумма всех его ответов говорила, как и следовало ожидать, целиком и полностью в защиту Кружилина. А может, и самого себя, ибо, как я понял, этот свидетель при наличии доказательств или улик, что, в общем-то, одно и то же, очень просто может перейти в разряд подсудимых. Вот только где взять эти улики… Какому дураку (или слишком умному?) понадобились старые штаны, пропитанные керосином?

Я попросил их обоих, Кружилина и Панкратова, доказать, как происходит завалка межконусного пространства. Панкратов с явной неохотой, а Кружилин с предупредительной вежливостью — «Прошу вас!» — провели меня под эстакаду, под какими-то грохочущими коробами и транспортерами, и Кружилин указал на узкую железную лесенку, которую я заметил уже раньше. Я подошел, потрогал перила — на них был толстый слой пыли и сажи. Да, одежда у меня для такого путешествия была явно неподходящая. Но что делать?

Я оглянулся: мне лезть первому? Но сзади меня стоял только молчун Панкратов. А Кружилин? Исчез.

— Постойте! — крикнул вдруг Панкратов, видя, что я полез по лесенке. — Петр Алексеевич сейчас!

А он, оказывается, умеет разговаривать? И ни тени смущения — все так же угрюмо поблескивают между рыжих пыльных ресниц черные, как уголь, глаза.

Кружилин, выяснилось, бегал за шапкой и телогрейкой. Дует, конечно, там, на домне, основательно. Но что меня удивило — брезентовая куртка и каска, которые он извлек из телогрейки. Оказалось, куртка и каска мне. Ишь ты, какая забота!

— Без каски подниматься нельзя, — решительно пресек мои попытки уклониться от нелепой экипировки Кружилин. — Запрещено. Может на голову упасть руда.

Пришлось подчиниться.

— И рукавицы возьмите — грязно, — все тем же безапелляционным тоном приказал Кружилин.

И рукавицы пришлось тоже надеть.

Кружилин полез первым. Верхняя площадка опоясывала домну кругом и разрывалась в двух местах: лестницей, по которой мы только что поднялись, и наклонным транспортером, состоявшим из множества тросов, по которым с надсадным скрежетом ползли железные тележки с рудой.

Здесь было так шумно, что Кружилин кричал, а не объяснял. Но главное я понял: Панкратов — только теперь я обнаружил, что он остался внизу, — получив распоряжение начальника смены, спустился