Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Смотрите! — прокричал Кружилин и помахал рукой Панкратову.

Тележка поднималась медленно, со скрежетом, и площадка, на которой мы стояли, дрожала и вибрировала. Но вот тележка поднялась наверх и опрокинулась. Из нее высыпалась руда, и почти одновременно с лязгом и скрежетом в глубине завалочного короба открылась широкая щель, в которую и устремилась руда. А навстречу руде, из щели, вырвалось облачко пара, и неприятно запахло кислым — как внизу, на шихтовом дворе. Вот, значит, как пахнет колошниковый газ!

Руда просыпалась вниз, внутрь домны, опять раздался лязг, грохот, и щель захлопнулась. А пустая тележка заскользила вниз по тросам.

Показал мне Кружилин и аварийный люк, через который вытаскивали Зорянкина из домны. Люк был на противоположной стороне от завалочного окна. Бензорез стоял тут же, так как горелку Зорянкина подавали через люк. Значит, Ветлугин и Воронский тушили пожар тоже на этой стороне… Но что из этого следует?

Я дождался еще одной тележки с рудой. Посмотрел на часы. И краем глаза заметил, что почти одновременно со мной на часы поглядел и Кружилин. Неужели ему в голову пришла та же мысль?

— Какая цикличность подъема руды? — прокричал я ему на ухо.

— Пятнадцать!

Пятнадцать минут. В ремонтный Кружилин позвонил, как утверждает Зорянкин, в одиннадцать двадцать. Минут пять-семь слесари со своим поммастера шли от цеха к домне. Затем поднимались, и только после этого, когда Кружилин встретил их наверху, здесь, Панкратов спустился вниз? Но Зорянкин утверждает, что доменщик оставался наверху… Опять какая-то путаница. Сколько времени мог спускаться Панкратов? А потом возиться с размочкой руды? Заваливать в тележку? Полная неопределенность. И, выходит, Вера Петровна права — удивительно только, почему? — единственное доказательство правоты врачей — та самая кожа с ног Зорянкина…

И я опять направился в медпункт: тут «собака зарыта», тут.

XVIII

А неплохо все-таки в Любашином медпункте: чисто, тепло, уютно даже. Особенно после ветродуя на домне.

— Больных, я гляжу, у вас не густо?

— Что вы! — всплеснула руками Любаша. — Это после пересменки так. А так все время кто-нибудь здесь сидит. Тот с травмой, у того окалина в глаз попала… А у Петра Алексеевича был приступ стенокардии.

— У Кружилина? — удивился я, что-то не заметно по нему!

— Да, да. Я хотела вызвать «скорую», а он не разрешил. Полежал, я ему дала валидол… Расстроен чем-то очень.

Еще бы! Прошляпил, понимаешь, человека, а теперь за сердце хватается.

— А про Зорянкина он не расспрашивал?

— Ой, он о нем всегда расспрашивает! Он знаете сколько для него сделал? Если хотите знать, так его от смерти спас Петр Алексеевич. Это я знаю совершенно точно.

Сначала сжег, а потом спас… Хм. Чего она ждет от меня?

— Вы уже отработались?

— Я? — растерянно переспросила Любаша. — А уже…

— «Уже, уже»! Все равно сидите без дела. Хватит вам скучать в медпункте, пойдемте. А по пути кое-что расскажете мне.

Зачем я напросился в провожатые? Что-то она так и не сказала… А может, пожалел? Фокусник взмахнул палочкой и осчастливил конфеткой…

И мы пошли. Любаша — чуть взволнованная и явно счастливая, не так часто, видно, Любаша, выпадают тебе прогулки в обществе мужчин, а я — злой и недовольный. Что же ты хотел выяснить, товарищ Зайцев? Ах, одежда Зорянкина…

— Я всегда хожу пешком, — тараторила Любаша. — Это всего четыре квартала. А вам не холодно? У вас такое пальто… Вы занимаетесь спортом? А я вас не задерживаю?

— Нет, не задерживаете. А как ваша фамилия?

Я споткнулся на слове. Мне почему-то не хотелось называть ее по имени. «Любаша» — слишком ласково, интимно. «Люба» — чересчур по-родственному. А вопрос о фамилии у меня вырвался по привычке. Все допросы начинаются с фамилии.

Но Любаша ответила с готовностью:

— Огуренкова.

— Огуренкова? — Я не выдержал и рассмеялся, хотя и не мог понять толком, что в ее фамилии смешного.

Любаша тоже рассмеялась. Тихо, не очень уверенно, но все же рассмеялась. А я, увидев столовую, вспомнил, что голоден.

— Ну вот что, товарищ Огуренкова. Где вы ужинаете?

— Дома, — ответила Любаша. — У меня есть сырок, докторская колбаса, сайка, масло. А чай мы берем из титана.

— Хм… А в столовой не ужинаете?

— Можно и в столовке, — с готовностью согласилась Любаша.

В сущности, я ведь тоже ужинаю дома. Те же сырки, та же докторская, а если повезет — телячья, и те же сайки. Унифицированный ужин холостяка. Моя Галочка выше кухни. Да и на сегодняшний вечер, если не ошибаюсь, Галочка дала мне отставку. Мера предупредительная и воспитательная. Но до чего мне надоело воспитываться!

— Сколько вы получаете, Любаша?

— Шестьдесят пять рублей.

— А тратите на питание?

Любаша подумала и сказала:

— Тридцать.

По рублю в день? Не густо. Это надо просто умудриться — жить на рубль в день.

Я взял бифштекс, блинчики и кофе. Любаша поколебалась и взяла то же самое.

— Насколько я понимаю, сегодняшний ужин вас разорит?

Любаша улыбнулась.

— У меня есть деньги. Я немного накопила.

Ах вон оно что! Из шестидесяти пяти она еще умудряется откладывать на автомобиль!

— Сколько у вас в комнате девушек?

— Трое.

— И все медики?

— Почему же? Лена Простова — конструктор.

— Конструктор? — озадаченно уставился я на Любашу. — Она работает на комбинате, в проектно-конструкторском отделе?

— Да-а… — протянула Любаша, не поднимая головы.

— И значит, — продолжал я, с каким-то непонятным для себя интересом