Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

и мечтаю о том счастливом дне, когда наконец наши отношения станут нормальными, человеческими. Я ей уже раз сто намекал: давай распишемся. Но, может быть, она мои намеки не понимала? Я так привык во всем, что касается нашей полусемейной жизни, полагаться на нее — делать только то, что хочет она, а она все сама отлично знает… Но, может, она все-таки ждет от меня чего-то другого?..

— Галочка, а что нам мешает с тобой завтра встать пораньше и пойти в загс? — набрался я мужества, была не была! — Хотя нет, — сник я в следующее мгновение, увидев, как зло, жестко усмехнулась моя Галочка. — Сначала надо купить кольца…

— Вот именно, кольца. И еще кое-что…

— И еще кое-что, — повторил я за ней как эхо.

— Можешь ли ты наконец понять, что у меня только одна жизнь? И я хочу, чтобы она была яркой и неповторимой. Повторить-то ее мне никто не даст. И в загс я пойду только один раз. Я хочу, чтобы у меня была одна свадьба, но настоящая, а не жалкая подделка. Ты знаешь, как женятся в Швеции?

Я знал. Она мне об этом говорила не раз. До двадцати лет — случайные связи, пристрелка, так сказать, после двадцати — постоянный друг или подруга, кому что надо, а женятся в Швеции в зрелом возрасте, примерно в моем. Но, оказывается, я знал не все.

— Прежде чем идти в магистрат, жених обязан позаботиться о будущем своей семьи. Без справок о нормальной жилплощади и достаточной зарплате в Швеции брак не регистрируется, — объяснила Галочка.

— Ну и что? Квартира у нас с тобой есть, зарплаты даже две…

— Две? — дрожащим голосом сказала Галочка. — Если завтра у нас с тобой…

Она не договорила. Но мне и так все было ясно. Этот вопрос, можно ли вдвоем или втроем прожить на одну мою зарплату по крайней мере год, пока малыша можно будет сдать в ясли, мы уже обсуждали. Наши мнения разошлись: я заявил, что можно, а Галочка обозвала меня карасем-идеалистом.

— А ты знаешь, что шубку мама мне купила на свои деньги? — зазвенел голос Галочки. — Она мне подарила! Подарила, понимаешь?

— Ну, подарила… И ты ей что-нибудь подари.

— Да? Я не могу подарить даже тебе зимнее пальто. Мне стыдно, что ты круглый год ходишь в демисезонном.

— Но ведь деньги у нас есть…

— Да? Это деньги на квартиру! Или ты думаешь, что в твою двенадцатиметровую конуру можно пригласить гостей? — Теперь в голосе Галочки были уже слезы. Мне стало жаль ее.

— Галочка, я готов сделать, что ты захочешь. Ты это знаешь.

— Вот именно — только готов. А дальше твоей готовности ты не способен сделать ни шагу. Я из-за твоей готовности потеряла почти два года. Скажи: зачем я приехала в Губу? Из-за тебя. А ты… Ты обманул мои надежды. Ты же отлично знал, что я не собираюсь в Губе жить вечно. Только из-за тебя. Знал ведь? Конечно, знал.

Да, я это знал. И чувствовал себя перед ней глубоко виноватым: не оправдал надежды! Мы добрались до дому.

— Я не пойду к тебе, — тихо, но упрямо сказала Галочка.

— Что за глупости! Уже двенадцать, — возмутился я и силой затащил ее в подъезд.

— Я к тебе больше не пойду, — непреклонно повторила Галочка. — Я не хочу больше жить так. Я понимаю, тебе нравится Губа, тебе нравится даже твоя идиотская работа — мальчик на подхвате!..

Она подняла на меня полные слез глаза — впервые я видел в ее глазах слезы!

— Я хочу, чтобы у нас с тобой был свой дом, — хороший, настоящий. Я хочу, чтобы к нам приходили друзья, чтобы у нас было весело. И я хочу, чтобы ты перестал плыть по течению. Ты должен бороться, Валя. Нельзя так жить, понимаешь? Нужно добиваться какой-то цели. А какая у тебя цель? Ты переползаешь изо дня в день по указке Василия Николаевича. Сегодня — квартирная склока, завтра — вообще ложное дело… А я хочу гордиться тобой. Я хочу, чтобы тебя уважали, ценили!

Я вздохнул — против воли. Я понимал ее: все, что она говорит, — сущая правда. У меня у самого такое чувство, что Василий Николаевич специально для меня откапывает самые нелепые, самые идиотские дела — откапывает в горотделе милиции под видом шефской помощи. И цыпленком он зовет меня одного, и выговоров навешивает на меня больше всех. Что правда, то правда. Конечно, меня это тоже злит и обижает, но уж не до такой степени, чтобы драпать куда глаза глядят. То же самое с нашей комнатой, да и с демисезонным пальто, в котором я хожу круглый год. Да при желании можно хоть завтра купить зимнее — только бы оно понравилось Галочке. При желании хоть завтра нашу конуру можно превратить в уютное семейное гнездышко — на здоровье! Разве я против? Но, наверное, я не прав. Нельзя ко всему на свете подходить со своей меркой. Надо в конце концов посмотреть на мир и глазами Галочки, коль ты ее любишь и хочешь видеть своей женой. Что плохого в ее желании иметь свою квартиру, полную достатка, и мужа, которым можно гордиться? И главное, я знал, что нужно для этого сделать: я отработал обязательные три года, и теперь никто не имеет права держать меня в Верхнегубинской прокуратуре. Завтра заявление на стол — через две недели ты свободен…

— Галочка, я сделаю все, как ты хочешь. И подам заявление, как только…

— Опять «как только»? Сколько уже было этих «как только»! И почему ты сделаешь, как я хочу, а не как ты хочешь? А ты чего хочешь? Ты боишься расстаться со своим Телегиным? Тебя здесь все знают — да? Ты боишься расстаться со своей конурой, потому что лучше у тебя никогда не было — да?

— Я сделаю все, как надо. Только я должен закончить последнее дело.

— Какое последнее? У тебя их вечно столько — последних!..

— Заявление Зорянкина. Галочка, пойми меня правильно…

— Да ты вообще его не имеешь права вести, —