Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

ритме аргентинского танго: «Ах, Галочка, если бы не моя преждевременная седина!..», «Ах, Галочка, почему вы не родились лет на десять раньше?..», «Вы, Галочка, богиня, вышедшая из пены морской!..»

Но она плакала без слез. Слез на ее чистом и ясном лице я не видел никогда. Она всхлипывала словно обиженный, но тем не менее любимый в семье щенок. Щенку не дали эклера, а он не только чуял запах крема, но даже видел эти эклеры на столе. И Галочка всхлипывала, спрятав лицо в подушку, а я гладил ее шелковистые, мягкие волосы и шептал какие-то фальшивые слова утешения. Мне тоже было горько и обидно, что эклер Галочка увидела на чужом столе. «Валя, как мне хорошо с тобой! Ты добрый и славный… И теплый…»

Вдруг она спохватывалась и вскакивала:

— Сумасшедший! Гости уже разошлись!

И я ей помогал одеваться, и она пахла чужими сладкими духами, а меня опять начинали мучить сомнения: любит не любит?

Уже одевшись, она на секунду прижималась ко мне — покойная и счастливая, и проводила по моему лицу теплой ладошкой: «Не серчай, будь умницей, мой хороший…» И ради этого мгновения я готов был ей простить все. Даже аргентинское танго.

И какой же я идиот — отпустил ее в ночь, в неизвестность… Но я знаю: она меня поймет и на этот раз. И простит. Проведет по моему лицу теплой ладошкой и скажет: «Глупый ты, глупый. Если бы я тебя не любила, я бы давным-давно от тебя уехала. Спи, я к тебе еще приду».

И с этим, наконец, я уснул.

XXI

Утром я, естественно, проснулся поздно, завтракать в столовую идти времени не было, и я ограничился тем, что нашел на подоконнике. А на подоконнике я нашел немного: половину черствой сайки и несъедобный сырок. Сырок я выбросил, а полсайки кое-как прожевал с холодным чаем. И в прокуратуру явился с десятиминутным опозданием.

Все, включая Галочку, были уже на место. Ждали меня. Иногда по утрам Василий Николаевич проводит с нами летучку: как у кого движутся дела, что надо делать в первую очередь, на что обратить особое внимание… И тэ пэ.

На этот раз особое внимание Василий Николаевич обратил на меня.

— Если ты, цыпленок… — В этом месте шеф едва не запел от удовольствия — таким сияющим вдохновением озарился его любящий, обращенный только на меня взгляд! — …силен в арифметике, то тебе не трудно будет подсчитать, сколько это — десятью пять.

— Пятьдесят минут, — быстренько сообразил я, что эта арифметика, как говорит Телегин, «пахнет керосином».

— Почти час, — согласился с моими вычислениями Василий Николаевич. — А теперь раздели свои сто двадцать ежемесячных рублей на сто шестьдесят среднемесячных трудовых часов. Затрудняешься? Тогда я подскажу тебе, сколько государство должно вычесть из твоего оклада за сегодняшнее опоздание.

Но я уже и сам подсчитал:

— Семьдесят копеек, Василий Николаевич.

— Всего-то? — разочарованно протянул шеф. — Недорого государство ценит твой труд, однако. Ну что ж, перейдем тогда к повестке нашего заседания. Как у тебя, Галочка, обстоят дела? Сколько малолетних преступников добавилось за истекшую неделю в нашей патриархальной Губе?

После Галочки шел Волошевский. За Волошевским — Телегин. Но Телегина — мрачного, в дым расстроенного — Василий Николаевич почему-то тревожить не стал (уже успел сводить его «на разговорчик»?), а обратил свой лик ко мне:

— Итак, дела у трех следователей почти в ажуре. А что нам скажет четвертый? Чем ты занимался вчерашний день?

Как будто не знает! «Если ты, цыпленок…» Я ощутил непреодолимое желание пропеть ответ шефу таким же фальшиво-участливым фальцетом: «Если вы, Василий Николаевич, сильны в памяти, то, видимо, не забыли о том, что в столе у вас лежит подписанное мной вчера постановление о возбуждении уголовного дела по заявлению гражданина Зорянкина А. Ф., а следовательно, я вчера занимался тем, что вел следствие по этому самому заявлению вышеозначенного гражданина…»

— Так чем ты вчера занимался, Зайцев? — елейным голосом повторил свой вопрос шеф.

— Выяснял, скрипит ли тумбочка в медпункте доменного цеха, — буркнул я неожиданно для самого себя.

Мгновенно левая бровь шефа взлетела выше правой… А про моих коллег и говорить нечего. Даже мрачный Телегин порозовел.

— Экий ты прыткий… — оборвав смех жестом руки, удивился Василий Николаевич. — Выяснил?

— Почти.

Новый взрыв хохота, конечно. Включая и изумленное «Ну-у?» самого шефа. Только Галочка, уткнувшись носом в бумаги, делала вид, что ее этот смех не касается совершенно.

— Смех вполне заслуженный, — задумчиво сказал Василий Николаевич. И, поняв, что меня занесло, приказал: — А ну, пройдем ко мне на маленький разговорчик!

Опять! Напросился…

Когда мы вошли в кабинетик шефа и расселись по своим местам, а Василий Николаевич, против обыкновения, забыв о портсигаре, забарабанил по столу, я понял, что дело в самом деле… О господи! Заговариваться стал… Плохо, одним словом, твое дело, товарищ Зайцев, — даст он тебе прикурить за скрип тумбочки!

Но шеф против ожиданий был грустен.

— Скажи, пожалуйста, ты все-таки хочешь уйти из прокуратуры?

— Это почему? — удивился я. — Ведь я же объяснил свою точку зрения!

— Вот именно, — оживился несколько Василий Николаевич. — И не далее как позавчера. А сегодня опять устроил спектакль. Ты думаешь, мне доставляет удовольствие слышать ваш жеребячий гогот?

Я промолчал. Да и что можно сказать в ответ?..

— М-да, — извлек-таки из кармана свой знаменитый портсигар мой шеф. — А я вот, сейчас припомнил, до твоего появления в прокуратуре особого смеха не слышал. И что в тебе такое? — с любопытством уставился на меня шеф. — Никогда бы по внешнему виду не сказал, что ты способен разложить целую прокуратуру! Это ведь не фунт изюму — городская прокуратура. А вчера, между прочим, ты меня благодарил за информацию… Не забыл?

— Не забыл.

— Рад за твою блестящую память… Так что же мне делать в данной