Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Ты в прокуратуру?

— Да, в прокуратуру.

— Галочка, если Василий Николаевич спросит меня, скажи, что я на комбинате — по делу Зорянкина.

Галочка посмотрела на меня… Грустно как-то, безнадежно, нехорошо мне стало от ее взгляда. Может, она и хотела что-то сказать… Конечно, хотела, я это понял. «Ты не имеешь права заниматься этим делом!..» Я это от нее уже слышал, и мне так не хотелось еще больше ссориться с ней!..

— Галочка, я должен. Надо. Постарайся понять меня правильно…

Не слушает. Отвернулась, мне кажется, вздохнула… Но нет, я никогда не помню, чтобы она вздыхала. Подумала немного, словно взвешивая что-то или решая, встала и пошла в гардероб.

Я помог ей одеться. Я осторожно заправил белый локон под шапку. И в ту секунду, когда я дотронулся до нее, она замерла. Это продолжалось лишь мгновение, один краткий миг… Галочка резко повернулась к двери и выскочила из ресторана-столовки, так и не сказав мне больше ни слова.

XXV

Зачем я направился на комбинат? Со слесарями мне разговаривать вроде не о чем — все ясно. Кружилин лежит дома со стенокардией… Но и в прокуратуру идти!.. Сидеть напротив Галочки и ломать голову: зачем ей понадобился день без содержания? Лучше уж на комбинат — подальше от этой загадки с днем без содержания. А может, у ее мамы-папы что-то неладно? Сказала бы! И вообще, когда у Галочкиных мамы-папы что-то не так, болеют, скажем, она совсем не такая расстроенная, грустная… «Галочка, что ты задумала?» — «Поеду к своей мамаше, которую я тебе напомнила». Нет, с ее милой мамочкой все в порядке — в этом я уверен. Тогда что? А может, Василий Николаевич знает? «Я у него взяла день без содержания…» Конечно, он должен знать! Но обращаться к шефу с таким вопросом!.. «А я хотел об этом у тебя спросить: что у вас произошло? Поссорились? То-то, я смотрю…»

И вдруг я понял, что стою перед зданием заводоуправления. Да, да, мне что-то здесь нужно, я это еще вчера понял: надо сюда зайти… Но зачем? А!.. Японская чашка… Почему она разбилась?

Я поднялся на второй этаж, нашел дверь с табличкой «Проектно-конструкторский отдел», открыл, заглянул… Чистенький зал, столы, чертежные доски, кремовые шторы на окнах, лампы дневного света… Довольно уютно. Почему же тогда возненавидел этот уютный зал Зорянкин? Спросить бы у кого… Простова. Сидит у чертежной доски, задумавшись… О разбитой чашке тоскует? Как бы она меня не увидела: «Ах, товарищ следователь! Вы опять что-то ищете? Так если вы ищете Любашу…»

И вдруг я представил ее, Простову, в ремонтно-механическом. Эдакая грязно-ржавая дыра… Почему ее? Зорянкин ведь ушел туда! Три ступеньки вниз, за двести лет старинный цех врос в землю на добрый метр, а когда откроешь дверь — в лицо ударит густой букет из запахов горелого железа, горелого масла и еще чего-то горелого. И именно туда ушел из светлого зала с кремовыми шторами инженер-конструктор Зорянкин. Выпросил день без содержания… Нет, это Галочка выпросила. Но зачем, зачем?

Однажды Галочка пробыла в Городе целую неделю. Одна. Вот так же поехала в пятницу — мама у нее загрипповала, и по сему поводу на прокуратуру отбарабанила телеграмму. Галочка и умчалась. И сама, разумеется, тоже слегла у гриппозной мамы. Но день без содержания она тогда не брала. В понедельник позвонила, я даже не знал, что у ее мамы-папы есть телефон, и заявила: «Валька, передай Василию Николаевичу, что у меня температура тридцать восемь». — «А еще что, Галочка?» — «А еще скажу потом». — «Понятно, Галочка. А когда?» Я хотел приободрить ее, но она, наверное, себя и в самом деле чувствовала плохо, или ее гриппозная мама была рядом… «Я тебе позвоню потом». И я целую неделю ждал ее звонка. И жил один. А в пятницу, собравшись с духом — была не была, придется поздороваться с Галочкиной гриппозной мамой, — я тоже выпросил день без содержания, но только не у Василия Николаевича, а у Буркова, как вдруг она является сама: бледная, с температурой и с незакрытым бюллетенем. Не выдержала… И я всю неделю ее потом лечил. Не помню чем, но она говорила, что помогает, и все, помню, улыбалась: смущенно и немного виновато. И все твердила на ухо: «Хоть бы ты, Валька, не загрипповал». И я… Больница? Что мне здесь… Ах, Зорянкин!..

— Здравствуйте. Вам халат?

Зорянкин спал. Но впечатление такое… У меня вдруг дыхание перехватило: столько раз бывал в морге, а все равно каждый раз нужно себя пересиливать и убеждать, что раз человек родился, то все равно умрет. Рано или поздно, дома или на дороге… Философия, конечно, дохлая, но помогает.

— Это вы? — удивился Зорянкин.

И я в свою очередь удивился: почему он не здоровается? Или у них за всех здоровается дежурная?

— Скажите, Алексей Федорович, а вы знали… — Простову? Фамилия едва не соскочила с языка, — что за глупый вопрос? Конечно, знал, раз так на нее смотрит. — А… вы не могли ошибиться насчет глины? — кое-как переиграл я свой вопрос.

Молчит. Смотрит на меня, но… такое впечатление, что не слышал, о чем я его спросил. Я повторил — погромче. Теперь он понял, что я его спрашиваю не о… То есть, наоборот, о… О чем же я его спросил?

— Конечно, — оживился Зорянкин. — Я это так хорошо помню… Понимаете, у меня осталось такое ощущение, что конус пошел вниз, спускаться стал. И я с ним тоже. А там же… Если провалишься в домну… Провалиться, конечно, трудно, однако, понимаете…

— Понимаю.

— И еще знаете… Закрою глаза, а вижу этот самый конус: надраенный, словно шкуркой, поблескивает…

— Понятно.

— А вы не нашли? — Глаза у него не то что ожили, а просто расцвели. — Кто украл?

Я сделал неопределенный жест рукой: неизвестно, мол, пока.

— А я вот лежу, лежу… Все думаю. Вы правы: конечно, это сделал человек, который догадался, что моя кожа может понадобиться вам для следствия.