Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Позавтракал я в столовке. Вернее — пообедал. Галочка столовку не любит, даже презирает, мы с ней всегда обедаем и ужинаем в «Металлурге» или в кафе на площади Памяти павших. Но я сам обедаю в столовках иногда не из мести к Галочкиному «дворянству», как выражается мой друг Телегин, а из экономии времени. У меня всегда почему-то не хватает времени, никак я не могу научиться делать все так же быстро, как, скажем, Волошевский. «Ты из породы тяжеловозов, — любит надо мной язвить Василий Николаевич. — Ты сначала очень долго разгоняешься, а потом тебя никакими силами не остановить. Любое дело должно укладываться в Уголовный кодекс. А ты его стремишься раздуть до размеров Большой советской энциклопедии».

И никак не могу понять, почему так получается? Вот и по заявлению Зорянкина. Я понимаю логику Волошевского: раз свидетели говорят, что виноват сам… Все ясно. Но кто же тогда украл из медпункта одежду Зорянкина? А тут еще день без содержания! Зачем? Такая тоска на душе… Суббота, воскресенье… Зачем ей понадобились эти три дня без меня?

Субботу я кое-как убил: два кино, детективчик… А в воскресенье не выдержал — пошел к Сидоренкам: может, Василий Николаевич знает, зачем Галочке понадобился день без содержания? Но до Сидоренко я не добрался, ибо решил идти пешком — куда торопиться? — и мой путь лежал мимо заводского общежития — Василий Николаевич тоже жил на Рабочей, только в конце.

Проходя мимо общежития, я услышал за собой торопливые шаги. Оглянулся — за мной бежала Любаша.

— Ой, как хорошо, что я вас увидела! Как хорошо, мне так сегодня везет… — затараторила она безумно счастливым голосом, а у самой страх в глазах и смятение.

— Что случилось, Любаша? Отчим?

Молчит Любаша, потупилась, ковыряет носком ботинка снег. Значит, отчим прижал. Дознался, видно, где работает его падшая падчерица!

— Вот что, Любаша, — удивляясь самому себе, тоже обрадовался я этой встрече. — Так дальше не пойдет. Так жить нельзя. У вас есть тридцать рублей?

— Ой! — встрепенулась Любаша. — У меня на книжке даже больше.

— А книжка с собой?

— С собой, — обрадовалась неизвестно чему Любаша.

— Тогда пойдем в сберкассу. В центральной, на площади?

— На площади, — ответила Любаша, пристраиваясь ко мне в ногу.

Это хорошо, что в центральной: другие сберкассы в воскресенье не работают.

— Снимите со счета тридцать пять рублей.

Брать за нее билет я не собирался. Пусть спасибо скажет, что я буду присутствовать при ее объяснении с отчимом.

Когда Любаша услышала про билет до Рудянки, она с тревогой посмотрела на меня. Однако, кажется, так и не поняла, зачем мне потребовались ее тридцать пять рублей.

— Пишите, пишите: «Тридцать пять рублей, ноль-ноль копеек».

Я прикинул по часам: на поезд мы уже опоздали. Но, насколько я помню, на Рудянку днем уходят два или три автобуса. Я порылся в кармане, нашел монетку и бросился к автомату. Автобус на Рудянку отходит через полчаса, и билеты на него есть даже «сидячие». Понеслись, Любаша!

Любаша покорно семенила рядом.

— Как хорошо, что я вас увидела в окне. А то уж думала, плохой будет день. Не люблю выходных — не знаешь, чем заняться. А вас увидела — так обрадовалась, так обрадовалась.

Радость с нее слетела, когда я подвел ее к автобусу с табличкой «Верхняя Губа — Рудянка».

— Куда мы едем? — с испугом спросила Любаша, хватаясь за мой рукав.

— Как куда? — Вернем вашему отчиму те тридцать-рублей, которые не дают вам спокойно спать.

— Я… я не могу, — прошептала, заикаясь, Любаша. — Я… не поеду.

Она порывалась встать, но я ее удерживал на сиденье.

— Поймите, Любаша, это надо сделать, — уговаривал я ее. — Надо сделать, надо как-то перешагнуть через свой страх. Человек живет, чтобы смеяться, радоваться, а вы все время трясетесь от страха. Никто вас не посмеет тронуть, вы едете со мной, а я — представитель закона. Мне даже милиционеры козыряют, — попробовал я пошутить, но шутка действия не возымела.

— Нет, нет, — пыталась вырваться Любаша. — Не надо. Я думала, вы хороший человек, а вы… — закрыла она лицо руками и заплакала.

К счастью, вошел водитель.

— Все с билетами? Ладно, проверим в дороге.

И мы поехали.

XXVIII

Любаша успокоилась не скоро. И, успокоившись, почти до самой Рудянки упорно смотрела в окно, отвернувшись от меня.

Дорога на Рудянку шла через горняцкий поселок, мимо шахт и карьера, потом втянулась в тайгу. А тайга стоит заснеженная, умиротворенная, чистенькая… Деревья стояли так плотно, нерушимо, что казалось — перед тобой сплошная стена. И было в их непоколебимом равнодушии что-то вечное, непроходящее, как само Время, которое ты ощущаешь, но не можешь ни видеть, ни осязать. Это время, словно стремительная река, прихватит твою лодчонку на какой-нибудь безымянной пристани и понесет вперед, в неизвестность. Ты пытаешься бороться с течением, пытаешься обойти подводные камни и прийти на выручку к таким же пловцам, несущимся, как и ты сам, в неизвестность. Иногда тебе это удается…

— Хочешь знать, как на самом деле заканчивается твоя сказка о доброй капустке? — рассердилась на мои «капустные воспоминания» однажды Галочка. И, довольно точно копируя меня, затянула речитативом: — А когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, только посмеивались над доброй и глупой кочерыжкой, к утру превратившейся в сосульку…

Я был, помню, так ошеломлен… И стыдно, еще помню, было так, что не знал, куда глаза девать. А потом, успокоившись, сочинил такой ответный монолог: «А может, суть жизни как раз и состоит в том, чтобы не жалеть свои листки, даже зная, что над тобой будут смеяться друзья? Может, гораздо страшнее остаться одному —