Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

делу Зорянкина… Почему он эту чертову язву не вырезал раньше? И Василий Николаевич… Не мог заставить его лечь на обследование раньше. Впрочем, удивляюсь, как он его вообще заставил пойти в больницу! «Это, Валька, не медики, а живодеры. Железные нервы надо иметь, чтобы ходить к ним на приемы. Сидишь, сидишь… Лучше я уж в следовательской посижу».

— А доказательства у вас есть? — спросил я Кружилина машинально, и тотчас справа от себя, от стола Волошевского, услышал изумленное: «Хм?» Значит, Волошевский «протоколирует»… И только тут до меня дошла вся нелепость моего вопроса: следователь выясняет у обвиняемого, не располагает ли тот доказательствами своей вины?! Однако, к еще большему моему изумлению, Кружилин к вопросу о доказательствах его вины отнесся весьма деловито: тотчас, без лишних разговоров, полез в карман, вынул оттуда плотный лист бумаги и развернул передо мной на столе.

Мне потребовалось ровно пять секунд, чтобы понять, как я безнадежно туп и самонадеян: передо мной лежал тот график хронометража аварий, который я должен был составить сам еще в пятницу. Который хотел составить, а потом решил, что…

Не помню уж, почему я не сделал работу, которую провел за меня мой подследственный. «Ты слышишь меня?» — «Слышу». — А сама молчит… Вот и «домолчался»…

Кружилин объяснял:

— Как вы, значит, ушли от нас, мы с Панкратовым стали думать: не мог же Алеша ошибиться, что глины на конусе не было! Я даже сходил к нему в больницу… — А почему мне об этом Зорянкин не сказал? Ну и… Все такие умники! — Да… Говорю ему, Алеше: «Давай припомним, как у нас с тобой все это на домне получилось». Ну и давай с ним все вспоминать по минутам. А потом я, значит, вернулся в цех, и мы с Панкратовым все проверили: сколько времени надо идти от ремонтного к домне, сколько подъем, спуск, сколько ходу до аппаратной, обратно, сколько требуется на завалку глиной… Да тут, на графике, все это есть. С допусками, значит, разберетесь? По малому и по большому времени. Разберетесь?

Я уже разобрался. И «по малому» и «по большому» — все равно между одиннадцатью сорока и двенадцатью часами с минутами, когда Кружилина на верхней площадке не было, глины на нижнем конусе не могло быть никак. И именно в это время Зорянкина как раз в межконусное пространство и спустили…

— Что вы должны были сказать Зорянкину? На домне?

— Дак что… «Ждите разрешения». Что еще?

«Ждите разрешения»… Всего два слова! И вот результат: один на волоске от смерти, а второй на волоске от суда… Да какой там теперь «на волоске», когда у меня график хронометража!

— Зачем он ушел из проектно-конструкторского отдела? — неожиданно с горечью вырвался у меня вопрос, на который я до сих пор так и не получил ни от кого вразумительного ответа. — Сидел бы, чертил…

— А? — вскинулся Кружилин. — Вот, сам думал… — развел он в недоумении руками. — Встретил его как-то летом, уже в ремонтном работал, спрашиваю: «Ты что же это, Алешка, в ремонтники подался?» А он мне и говорит: «А сколько можно проектировать воздушные замки?» Это он о реконструкции завода так говорил: инженеры все спорят, что-то придумывают — как обновить завод, а воз и ныне там… А может, в нем совесть заговорила? Это ведь бывает так, сидит человек, рисует, чертит, все вроде правильно, красиво, все хвалят… А потом, глядишь, и затосковал: на бумаге ведь все остается. Одни чертежи… Вот и уходят куда глаза глядят от этой бумаги — ближе к живому делу. Может быть так?

— Возможно, конечно.

Кружилин замолчал. Потом встряхнулся, неловко как-то улыбнулся и сказал:

— Однако в ремонтном не много сделаешь тоже. Я ему это и сказал: А он мне: «Зато, дядя Петя…» Это он меня так зовет — дядей Петей. «Зато, говорит, — руки заняты». Невесело так сказал. Я даже спросил его: «У тебя дома-то все в порядке?» А он и говорит: «Все в порядке, дядя Петя. Мама кланяется…» А по виду не скажешь, что все в порядке…

Зазвонил телефон. Трубку взял Волошевский.

— Тебя.

Я взял трубку параллельного аппарата.

— Ты видел Телегина?

— Нет, Василий Николаевич.

— Это почему? Ты ведь друг?

— Но не помощник прокурора, — отпарировал я. — Почему если друг, то должен опекать Телегина?

— Хм, хм… Не дерзи, цыпленок. Позвони немедленно телегинской жене…

— Уже позвонил.

— Ну и что?

А что я ему скажу? Что врачи отказались делать операцию? Это не для телефона.

— Ты чего молчишь? Загудел твой друг?

— Возможно, Василий Николаевич.

— Что значит «возможно»? А ну, марш ко мне в кабинет!

— У меня подследственный.

— Заканчивай допрос и — марш!

— Хорошо.

Я положил трубку, открыл стол, нашел нужный бланк… Зачем Иван понадобился шефу? А я так и не выяснил, почему врачи отказываются ему делать операцию…

— Значит, вы давно знакомы с инженером Зорянкиным?

— Да уж лет, наверное, десять, — оживился Кружилин.

— Понятно.

Я еще немного посидел в необъяснимом оцепенении. «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого». Место вынесения… Дата… Потом вспомнил, что меня ждет Василий Николаевич, и стал писать: «Следователь прокуратуры г. Верхняя Губа, юрист III класса Зайцев В. А., рассмотрев материалы дела о грубом нарушении правил техники безопасности, имевшем место при ликвидации аварии в межконусном пространстве доменной печи на Верхнегубинском металлургическом комбинате 16 августа с. г., в результате чего помощник мастера ремонтно-механического цеха Зорянкин А. Ф. получил тяжелые телесные повреждения — ожоги второй степени, — и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основания для предъявления обвинения…» А дальше нужно было вписать фамилию, имя и отчество обвиняемого. Кружилин Петр Алексеевич…

Над этой строкой я просидел, наверное, минут пять. А может, и больше. Сидел и чувствовал, как свинцовой тяжестью наливается рука с ручкой.

Потом сообразил, что я еще не составил протокол его допроса. Снова полез в стол, нашел нужный