Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

И дальше я ей объяснил, что меня мучает и что она должна узнать совершенно точно.

А потом я направился в общежитие. Нашел дверь под номером «17», постучал и услышал нестройный хор: «Войдите». Вошел. И увидел посреди комнаты стол, уставленный вином и яствами: бутылка шампанского, винегрет, холодец, конфеты, хлеб, торт и… японский сервиз. А за столом сидели… Я был сражен: в том же порядке, что и на фотографии! Только вот между Огуренковой и Простовой сидел не мой подопечный, как выразилась сегодня по телефону Вера Петровна, а долговязый напомаженный красавчик с тонкими усиками. Откуда он взялся здесь? У меня ведь отличная память на графику — не было его на том снимке, что я обнаружил в книге Сомерсета Моэма!.. Да и вид у этого красавчика отнюдь не сияющий… Как, впрочем, и у девушек, за исключением разве Любаши, которая от стола кинулась ко мне с восторженным воплем:

— Ой, как хорошо! А то у нас один жених, а посаженого отца нет!.. Ой, как хорошо! Теперь у нас за столом будут два мужчины, а то какая же помолвка с одним женихом?..

Самое удивительное, что вслед за Любашей, шепнув что-то на ухо красавчику с тонкими усиками, ко мне бросилась и невеста… Простова, господа присяжные, Простова!

— Правда, не уходите, побудьте у нас за посаженного отца! — взмолилась она. Именно взмолилась! Да что здесь происходит — помолвка или поминки?

— Хм… — в полной растерянности оглядывал я оживившихся девушек, изумленного моим вторжением жениха и парадный стол. — А вы знаете, — нашел я взглядом невесту… А может, все же Зимина? А может, я все же ошибся?.. — Я зашел к вам, чтобы еще раз извиниться за разбитую чашку. Знаете, я никак не предполагал, что вы знакомы…

И осекся: взгляд у невесты мгновенно остекленел… Сейчас она мне врежет пощечину!

— Ой, как хорошо! — опять закричала Любаша. — Познакомьтесь, потащила она меня к столу. — Это жених, Владик.

— Кондаков, — изобразил своими усиками приветливую усмешку жених. — Рад. Без посаженого отца точно, не того. Прошу.

Вот так я и оказался на этой странной помолвке пятым.

— Ну что ж, друзья, — поднялся я со своего стула. — Разрешите мне, как общественно-посаженому отцу, поздравить новобрачных с помолвкой. Ну и выпить за их счастье.

— Выпить? — засуетился жених. — Это правильно. Это я приветствую.

Он быстро и довольно умело разлил шампанское по японским чашкам. Пробка у него только чмокнула — мастер!

Я поднял чашку.

— За ваше счастье!

Выпили. Все равно помолвка напоминает поминки.

— Эй, жених! Что-то у тебя гости скучные! — подмигнул я Кондакову, и тот мгновенно сообразил. Выудил откуда-то из-под стола или кровати бутылку водки и показал горлышко:

— Полярный тост?

— Вот именно!

Я встал. Я понимал, что должен сказать нечто такое, чтобы заставить эту скучную компанию забыть о прошлом. Прошлое — это вериги. А им думать надо о будущем. Будущее должно быть всегда прекрасным — кто это сказал? Ну и не важно, кто сказал. Не в этом дело.

— Друзья, — сказал я как можно более торжественным тоном. — Чтобы там ни было в прошлом, а человек всегда живет будущим и немного настоящим. Человек рождается, живет, растет и ждет своего следующего крупного шага в жизни — вступления в брак. А после брака — опять крупное событие: первый ребенок. Рождение, брак, ребенок и смерть — такова огрубленная схема жизни человека. Можно эту схему, конечно, поломать, но ни одна ломка не обходится без потерь. И я хочу поднять второй тост за то, чтобы у вас в жизни никогда не было потерь.

Выпили, закусили. Повеселели, но не очень.

— Еще полярный? — обрадовался жених.

— Давай.

Я встал снова.

— Друзья, — сказал я. — В Древнем Риме говорили: нуптиас фацит консенсус. Что по-русски означает: брак — это любовь и взаимное уважение. Я знаю: начало семейной жизни у вас будет трудным. Чувствую. И я, как посаженый отец, всегда готов прийти к вам на помощь. Запомните, пожалуйста, мой телефон: семь-семьдесят пять. Пусть этот телефон для вас будет вместо «скорой помощи». И выпьем за любовь и взаимное уважение!

— Горько! — закричали девушки. — Горько!

Простова встала. Жених ее — тоже. Наступила, как я понимал, решающая минута.

— А! — в каком-то веселом, бесшабашном задоре махнул рукой Кондаков. — Дай-ка я тебя поцелую, моя жена!

А та… А Простова разревелась, упала ему на грудь, все бросились успокаивать невесту… Вот теперь можно и удалиться.

Пока Простову успокаивали, я оделся.

— Куда же вы? — кинулась ко мне зареванная невеста. — У нас еще чай будет!

— А у меня — дела. Прошу извинить. Ну, будьте счастливы, — пожал я руку невесте. И на ухо: — Так когда вы ждете потомство?

— А ну вас, — засмущалась невеста. — Заметили… В апреле.

В апреле? Апрель, март, февраль, январь, декабрь… Август? Хм… Но до девяти-то я считать умею правильно!

— А! — сообразил я, что роды перенесены на месяц позже. — Значит, в апреле? На крестины пригласить не забудете?

И жениху:

— Не забывай: нуптиас фацит консенсус. Понял?

— Понял, — заулыбался жених. — Не беспокойтесь, все будет в порядке.

А потом я пожал руки всем подряд: сначала жениху, затем всем девушкам. Хотя нет, только двум.

— Я провожу вас, — прошептала Любаша, пряча руки за спину.

Она уже была вполне готова к проводам — обута и одета.

— А? Ну, проводите, — великодушно согласился я.

И мы вышли из общежития вместе, и мир передо мной слегка покачивался. А слева меня слегка поддерживала под руку Любаша.

— Куда же ты меня проводишь, Любаша?

— А вы на меня не сердитесь?

— Я? За что?

— Ну, за… отчима.

Ах ты,