Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Я понимаю благородные намерения прокуратуры, — начал второй зам, и его сбивчивая, с многочисленными покашливаниями речь остановила наконец кружение карусели. — Действительно, с травматизмом у нас неблагополучно. Но только ли у нас? К глубокому сожалению, такая картина характерна практически для всех старых на Урале металлургических заводов. А их, товарищи, сейчас еще сохраняется до тридцати. И не потому сохраняется, что без них не обойтись, хотя, возможно, есть и такой элемент. Но государство, как вам, возможно, известно, отпускает ежегодно на дотации для старых уральских заводов двадцать миллионов рублей прежде всего потому, что эти заводы невозможно закрыть по социальным причинам. По социальным, товарищи, а не по экономическим.

Заместитель главного инженера обтер лицо носовым платком, отдышался и продолжал:

— Да, мы вполне понимаем ваши благородные намерения: привлечь внимание общественности и партийных органов к сложной ситуации, сложившейся на комбинате по части техники безопасности… Мы все понимаем, товарищи: надо! Но чего больше принесет громкий судебный процесс — пользы или вреда? Без сомнения — вреда. Потому что изменить существенно на комбинате обстановку с травматизмом, прежде всего в горячих цехах, можно лишь единственным способом — вообще ликвидировать старые цехи. Но куда мы денем, чем займем триста доменщиков, сто восемьдесят сталеплавильщиков, четыреста пятьдесят прокатчиков? Это же кормильцы почти двух тысяч семей — весь город живет за счет комбината! И закрыть комбинат — значит закрыть город, товарищи…

— Все ясно, — наконец обрел дар речи наш шеф. — Благодарю вас за информацию.

— Но мы не сказали самого главного! — спохватился Островников. — Поскольку завком профсоюза удовлетворил все материальные претензии инженера Зорянкина, больше того — ему выделена за счет завкома для завершения лечения путевка в черноморский санаторий, дирекция, завком считают необходимым обратиться к прокурору города с убедительной просьбой прекратить следствие, которое, как теперь я думаю, вы и сами понимаете, чем может обернуться для комбината.

— Все ясно, — поднялся Василий Николаевич. — Мы вас поняли. Если прокурор города сочтет доказательства по делу недостаточными, дело будет прекращено.

Он подал руку сначала Островникову, потом второму заму. А затем оба зама так же чинно распрощались с нами — со следователями. Но знают ли они, что Волошевский и был как раз тем представителем прокуратуры, который согласился с мнением комиссии?

— Ну-с, что скажет по этому поводу первый следователь? — повернулся шеф к Волошевскому.

А тот развел руками: о чем говорить? Все ясно было еще в сентябре…

— Я ведь уже сказал, что не вижу оснований для такого серьезного судебного процесса.

— А что скажет второй следователь? — воззрился на меня шеф.

А я думал в этот момент совсем о другом: где все же Галочка? Пропала…

— Мы располагаем показаниями четырех свидетелей, — медленно начал я перечислять свой актив, — историей болезни, наконец, показаниями самого подследственного и графиком хронометража, которые убедительно…

Но думал я все равно о другом.

— Что за график? — впился в меня шеф взглядом.

— Ты напрасно, Валентин, — вмешался Волошевский, — так легковерно относишься к этому хронометражу. Для суда хронометраж не доказательство. Я тоже в свое время вычислял все эти минуты. Чтобы закурить, надо минимум полминуты. А закурить мог и шихтовик, и сам Кружилин. Вот тебе и точность графика. Разве может кто в той нервозной обстановке помнить абсолютно точно, вплоть до минуты, что он делал?

— Ясно, — сказал шеф. — Все материалы ко мне на стол.

Все материалы я принес ему в его кабинетик, он уже ждал.

— Давай, — протянул он руку к папке, развязал рывком тесемки, веером разложил перед собой бумаги и нашел что нужно: показания Кружилина и его график хронометража аварии.

Сначала он пробежал взглядом показания. Потом с минуту или две изучал график. А изучив, отшвырнул его в сторону.

— Филькина грамота, — заявил он. — И ты это собирался приобщить к делу?

Я в это время думал совсем о другом. Поэтому и не понял сразу, из-за чего на меня вдруг взъелся шеф.

— Чтобы через два дня вместо этой филькиной грамоты, — загремел шеф, — у меня на столе лежал акт экспертизы! Ясно?

XXXIV

Галочка. Сидит, склонившись над бумагами…

— Здравствуй, Галочка. Ты уже вернулась?

— Здравствуй, — подняла голову Галочка, скользнув по мне безразличным взглядом. Таким безразличным, что… Сердце сжалось.

С минуту или две я сидел, тупо уставившись на огромный мраморный чернильный прибор. Зачем он на моем столе? Давным-давно уже все пишут шариковыми ручками… Надо что-то сказать, это просто нелепо — так долго молчать, она же ждет, что я скажу. Но что сказать?

— Знаешь, Галочка, за эти три дня я столько передумал… — Ложь ведь все. Первый день проспал, второй проездил в Рудянку — с Любашей, а третий… Тоже с Любашей. Будь все… — Я не могу без тебя. Не нахожу себе места. В голове у меня черт те что делается. Столько за эти три дня натворил глупостей! Стыдно вспоминать.

Молчит. Сидит над бумагами… Да и что она мне может сказать в ответ? «Нашел чем удивить! Что ты вообще умеешь делать, кроме глупостей и ляпов?» И права ведь она — вот в чем дело. Когда я посмотрю на себя со стороны… Мальчик на побегушках, следователь по квартирным склокам… Цыпленок, одним словом, — прав Василий Николаевич.

— Понимаешь, Галочка… Я понимаю, что ты во мне разочарована, что тебе опостылела наша… наше существование… Но… Да, я тебя понимаю: с этим надо кончать. И я кончу — вот увидишь! Но ты понимаешь, вот так получается… Ивана врачи приговорили. Может, конечно, еще и ошибка, все бывает… А Иван вот… поминки устроил. А я пришел его проведать… Ну и… В общем плохо Ивану. Он, кажется, все знает. Разве можно его сейчас оставить, а? — взмолился я.

Галочка наконец оторвалась от бумаг, откинулась на спинку стула, скользнула еще раз по мне безразличным взглядом… Хоть бы слово!

— Мы ведь с тобой уже