Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Хы… Хы… Василий Николаевич? Не было у меня такого… Не поминать! Выпьем лучше за светлую память Ивана…

— Не буду.

— А я говорю — будешь. Будешь! — вздыбился вдруг Иван, и от его прежней трезвости не осталось следа. — У меня в колонии всегда был порядок. Понял? Я непорядка не потерплю! Сядь и не рыпайся, — надавил он мне на плечи. — Вот так. А теперь выпьем за светлую память… Да где она, свидетельница, мать твою?..

Раздался глухой стук. Телегин, еще раз рявкнув на меня «Сидеть! Ни с места!», бросился к двери, открыл. Любаша подала колбасу, батон… У меня рухнула последняя надежда: бережно, словно новорожденного, принял в свои лапищи Иван бутылку «Столичной».

— Заходи, свидетельница, садись, — указал на стул он. — Садись, выпьем за светлую память… Да садись ты! — рявкнул он на Любашу.

Любаша присела на кончик стула. Телегин разлил водяру по стаканам. Любаше — четверть, а нам — по половине.

— Выпьем за светлую память… Пей! — прикрикнул он на меня, дождался, когда я опрокину, и выпил сам. Вытер губы рукавом и в одно мгновение перехватил мою руку, которую я протянул за колбасой.

— Ты куда? — прикрикнул он опять на меня. — На поминках не закусывают. Нехорошо нарушать порядок… Я непорядка не потерплю!

И Любаше:

— А ты на нас, свидетельница, не смотри. Ты закусывай, твое дело маленькое. Ты свое дело сделала, а теперь мы должны выпить за светлую память Ивана Телегина. Хороший был человек — верно?..

Был…

XXXII

— Валя… Валенька…

Я с огромным трудом открыл глаза. Туман. Потом туман слегка рассеялся. Любаша. Склонилась надо мной участливо… Любаша? «Валенька»?!

Сон с меня слетел в одно мгновение. Я попытался оторвать голову от подушки… Тупая боль в затылке. Даже дыхание перехватило. А вокруг меня закружились тюлевые занавески, зеркала с открытками, желтый абажур… Впервые вижу. Как я сюда попал? А голос такой ласковый, такой вкрадчивый… Сплю я, что ли?

— Валя, ты не опоздаешь на работу? «Ты»?!

Я понимал, что Любаша стоит рядом, что это она, Любаша, подает мне рубашку, носки, галстук… А руки трясутся, пуговицы никак не желают попадать в нужные петли, и все кружится, кружится…

Я поднялся, потряс головой, разгоняя туман перед глазами, увидел дверь и бросился под удивленно-жалобный вопль:

— Валя, куда ты? А завтрак? Тетя Настя!.. Завтрак? Тетя Настя?

Дверью я едва не сбил с ног какую-то женщину.

— Извините.

Увидел на вешалке свое пальто, схватил в охапку вместе с шапкой и выскочил на улицу. И только приложив ко лбу горсть снега и немного отдышавшись, я наконец вспомнил, что было вчера вечером. А поняв, где я ночевал… Проклятый язвенник! А когда я ко всему прочему сообразил, что Галочка могла вернуться с ночным поездом… «Вышка». В голове не укладывается: как это я мог… «Валенька»… «Ты»… Проклятый… Да при чем тут Иван? Мог ведь сообразить, чем закончатся эти поминки… Идиот!

С этим омерзительным чувством тошноты и стыда я и явился домой. Но Галочки дома не оказалось.

Я присел к столу и долго, в полной прострации, пытался понять, что это значит — почему ее нет дома. И не было, это я тоже понял сразу.

Потом я все же заставил себя раздеться, умыться, побриться… Потом заварил кофе, еще раз умылся холодной водой… Как я пойду в прокуратуру? Уму непостижимо. А Галочка уже наверняка там, сидит, посматривает на дверь… Как я покажусь ей на глаза? Она же все поймет с первого взгляда!

Не помогли даже два стакана кофе без сахара. Такое чувство, как будто… Эксгумация.

XXXIII

Галочки не было и в следовательской. А на столе записка: «Срочно к В. Н.!» Почерк Волошевского.

Галочки не было и у В. Н. А сам В. Н. почему-то был в кабинете прокурора. Принимал гостей. Одного я узнал сразу. Он тоже меня признал — кивнул даже. Это был зам. Островников. А вот второй… Второй, как потом я выяснил, тоже был замом — заместителем главного инженера комбината. Тем самым замом, который вместе с Островниковым подписал акт о несчастном случае с инженером Зорянкиным.

Я устроился на стуле у стены — у самой двери. Волошевский рассеянно кивнул в ответ на мое тихое «Здравствуйте», а Василий Николаевич лишь окинул меня подозрительным взглядом. Говорил Островников. А говорил он о вещах мне уже знакомых: о том, что прокуратура своими действиями вольно или невольно, но осложняет и без того сложную обстановку на заводе, о том, что вторичное расследование совершенно ясного, многократно проверенного дела порождает на комбинате нездоровые слухи о халатности руководителей доменного цеха… И тэ дэ, и тэ пэ.

Я с недоумением посмотрел на Василия Николаевича: почему он позволяет, пусть даже и представителям общественности, вмешиваться в предварительное следствие? В конце концов есть суд — пусть к суду и апеллируют со своей сложной обстановкой! Но Василий Николаевич, видимо, знал кое-что больше меня, поэтому хранил невозмутимое молчание. Но вот знает ли он о том, что Кружилин не только признал свою вину, но даже представил график хронометража аварии? Сказал ли ему об этом Волошевский? Ведь он «протоколировал» каждое слово допроса Кружилина!

— А между тем, — продолжал Островников, — суть расследования, как нам стало известно, сводится к тому, чтобы ошельмовать одного из самых уважаемых на комбинате людей. Во имя чего? Ведь было уже следствие, которое полностью подтвердило выводы комиссии по расследованию обстоятельств несчастного случая с инженером Зорянкиным! Во имя чего, спрашивается, надо вновь доводить человека до предынфарктного состояния, сеять нездоровые слухи, осложнять работу дирекции и общественных организаций комбината?

От безупречно гладких, логически увязанных и обоснованных мыслей и рассуждений Островникова меня медленно и неудержимо начало кружить. Как на карусели. Круг за кругом, круг за кругом… Не знаю, как бы я высидел до конца это