Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Но у него не было в жизни настоящего горя и настоящей боли, — упорствовал Зорянкин, и это упорство меня злило, хотя злиться-то нужно было, понимал я, на самого себя, на свою тупость: вместо человеческих слов сплошная «политбеседа».

— Настоящий писатель не может быть холодным, как рыба. Он должен страдать и болеть за своих героев. Иначе его герои будут не живыми людьми, а ходячими манекенами. А Моэм был настоящим писателем. Ведь он у вас вызвал отклик в душе? Вы поверили его словам?

— Да… Но…

— А значит, он вложил в эти слова совсем другой смысл. Логично?..

— Ничего не понимаю, — пробормотал Зорянкин. — Так все было ясно…

Тут я разозлился уже по-настоящему: вот то-то и плохо, что тебе все вдруг стало ясно. В твоем положении надо читать не Моэма, а Боккаччо и Ларни. Но вслух я сказал очередную банальность:

— В жизни все сложнее, чем в книгах. Книга — это отражение жизни. Как зеркало. А зеркало может быть и хорошим, и плохим. Но любое зеркало, пусть даже самое хорошее, не способно отразить весь мир. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Зорянкин.

Банальности-то он понимает… Черт принес эту Зимину с Моэмом вместе!

И вдруг изменившимся голосом Зорянкин спросил:

— Скажите, а какое наказание грозит человеку, который… которому… по моему заявлению, в общем.

— По вашему? — продолжая думать о своем, машинально переспросил я. — Статья сто сороковая, часть вторая. До трех лет.

— До трех… — повторил вслед за мной он глухим голосом. — А вы бывали в тюрьме?

— В тюрьме? — удивился я вопросу — зачем ему это знать? — Конечно, приходится.

— Три года… — опять тихо, про себя повторил Зорянкин, и только тут я наконец очнулся: это ведь он о Кружилине! Все он знал, еще до заявления, но надеялся, что пронесет. Потому и говорил мне в ту, первую встречу, что не хотел бы по своему заявлению привлекать к ответственности кого-нибудь персонально. Комбинат виноват…

Я закурил новую сигарету. В палате была такая тягостная тишина… Невыносимо.

— Три года… — прошептал он еще раз.

— С чего вы взяли? Суд наверняка…

Но он остановил меня жестом.

— Валик, — вдруг сказал он напряженным, звенящим от волнения голосом — такой резкий переход от шепота! — Неужели ничего нельзя сделать?

«Валик?» — поразился я. Валиком во всем свете меня называл единственный человек — тетя Тася…

Я выбросил в форточку недокуренную сигарету, достал новую, размял непослушными пальцами… Вот какие дела. О чем он меня спросил? Обернулся… На меня глядели черные запавшие глаза тети Таси.

— Мама жива?

— Жива, — тихо ответил он.

— А как она?

— Неважно, — так же тихо ответил он. — Еле ходит.

— Да, она жаловалась на ноги, — вспомнил я свою последнюю встречу с ней.

— Да… Сосуды.

Мы помолчали. Я наконец закурил, затянулся… Никакого облегчения. Сколько раз пытался уговорить Галочку съездить в Зорянку… На словах пытался.

— Я приезжал к ней однажды — года полтора назад. Но соседка сказала, что она уехала.

— Она у Гали жила, — тотчас откликнулся он. — Но потом что-то у них там не пошло, да и квартира маленькая. Переехала к Геннадию, а там… В общем, своя семья, свои заботы, а за мамой нужен уход…

— А кто сейчас за ней ухаживает?

— Соседи приглядывают. Я вот, когда ходил, у нее жил. Тяжело, конечно, шестнадцать километров туда-сюда… А в город не возьмешь, сам живу в общежитии.

Мы опять помолчали немного.

— Она мне так много рассказывала о вас, — оживился вдруг он. — До сих пор не может забыть, как вы ей собирали хлеб. Говорит: «Это Валик спас тебе жизнь. Остальные-то четверо постарше, покрепче были, а ты у меня болезный уродился…» Это я болезный, — слабо улыбнулся Зорянкин.

Вот, значит, от кого Вера Петровна узнала, что есть в прокуратуре такой «очень талантливый» следователь… Очень талантливая бездарь.

На душе у меня было скверно. Так скверно, что хоть волком вой. Что делать? Одно к одному…

— Я завтра съезжу к ней, — нашел я наконец правильное решение. — Я ее перевезу в город. Что-нибудь придумаем. У меня в конце концов поживет. Правда, комната у меня маленькая…

И прикусил язык. А Галочка? Ладно, что-нибудь придумаю…

— Скажите, — опять зазвенел от волнения голос Зорянкина, — а если я откажусь… Если заберу заявление назад?

— Назад?

Мне так не хотелось ему отвечать на этот вопрос… Но что делать? Как тут обманешь?

— Поздно, Алеша.

Он долго молчал — думал, видимо, как ему быть. Потом решился:

— Валик, но он же не виноват. Совсем не виноват. Это я не проверил, полез как последний идиот…

— Я знаю. — Что я ему мог сказать еще? — Петр Алексеевич обязан был лично проверить межконусное пространство. Теперь уж только суд может что-либо изменить.

— Суд… — как эхо повторил вслед за мной он, отвернулся к стене, и я понял, что мне надо уходить.

XXXVI

Весь этот долгий и мучительный день остался в памяти какими-то обрывками. Вернувшись из больницы, я вновь сидел над материалами по заявлению Зорянкина, но так ничего и не придумал и, не дождавшись Галочки, которая безвылазно сидела у Василия Николаевича, голодный и вконец расстроенный, уехал на комбинат организовывать экспертизу по хронометражу аварии. А вернувшись с комбината уже к вечеру, я застал за своим столом шефа. Тот, судя по всему, меня ждал. И, как ни болела у меня голова, я довольно быстро сообразил, что ждет он обвинительного заключения по телегинскому делу, до которого, разумеется, руки у меня так и не дошли.

— Не написал? — спросил