Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Я прошел до ворот, взглянул на часы и придал своей физиономии озабоченный вид: ах, черт побери, я ведь забыл дома… Неважно, что я забыл дома, но я вернулся к дверям своей бывшей полуквартиры опять под окнами Галочкиной секции. У дверей я хлопнул себя по лбу: ах, дурак! Ключи-то ты уже сдал! И пошел обратно к воротам, не забывая озабоченно поглядывать на часы. Раза два я, как бы между прочим и совершенно равнодушно, скользнул взглядом по стеклам, в которых билось, рассыпаясь на зайчики, жаркое июньское солнце. И мне показалось, что за одним из стекол мелькнул женский силуэт… Неужели Галочка?

Я приехал на вокзал за два часа. Час я стоял у главного подъезда, терпеливо торчал на самом солнцепеке. Но здесь я был виден, и мне была видна вся огромная, запруженная автомобилями и автобусами привокзальная площадь. Потом я сдался и побрел к кассам. Купил билет до Верхней Губы и… опять вернулся на солнцепек, к главному подъезду вокзала, откуда мне было все видно и откуда я был виден сам.

В поезд я сел за пять минут до отхода. «Сел» — не то слово. Вагон был переполнен настолько, что и стоять-то негде было, не то что сидеть. Но меня в тот момент волновало не место на скамье, а место у окна. Увы! Все словно с ума посходили: повысовывались в окна, орут, машут руками… Кое-как я отвоевал себе кусочек окна, через который мне был виден кусочек перрона и стены павильона «Соки, воды». Крики стали громче, отчаянней — поезд тронулся, пошел. А я почувствовал, как во мне что-то ссыхается и жухнет. И в тот момент, когда я решил уже выбраться на свободу — из-под чьих-то тел и голов, нависших надо мной, я увидел на перроне Галочку. «Галочка! Галочка…»

Я ее видел две-три секунды — не больше. Она стояла посреди перрона в ослепительно белом платье, с высокой прической и букетом ландышей — моих любимых цветов, которые я ей часто дарил летом. Она была такая чистая и неприступная, что толпа провожающих обтекала ее, словно хрупкий драгоценный сосуд, который может рассыпаться в прах от одного неосторожного прикосновения. Она стояла посреди перрона, гордая и несчастная. Я это понял с первого взгляда, я понял, что она меня любит, что она клянет себя за свою дурацкую настырность, что она дорого бы дала за то, чтобы я сейчас оказался рядом с ней…

А над моей головой все быстрее, быстрее отстукивали колеса по стыкам эту проклятую песенку: «А счастья нет, а счастье ждет…»

Я, согревшись у батареи, видимо, уснул. Потому что вдруг так отчетливо увидел белый пакетик, в каких аптекарши продают порошки… Я даже держал в руках этот пакетик, ощущая сквозь бумагу твердые комочки пилюль… А на ослепительно белой бумаге рукой Галочки было написано: «Прощай».

Я проснулся от собственного крика: «Нет! Нет!..» Не так совсем было. «Ты пришел? — сказала она. — Слава богу, что ты нашелся…» Нет, не так, не так… Я вернулся в Город. Я вернулся в Город самым первым поездом, как только утряс все дела с оформлением на работу и с гостиницей.

Я опять, я хорошо все помню, долго и с отчаянной решимостью слонялся под Галочкиными окнами, я болтался на улице в районе трамвайной остановки, пока не сообразил, что Галочка, видимо, уехала на пляж. Но и на пляже я ее не нашел, хотя, кажется, заглянул в лицо каждой загоравшей на песке девушке.

Тогда я бросился к кинотеатрам. Я обходил один кинотеатр за другим, я ходил от одних касс к другим, ходил, обливаясь потом, страдая от духоты и жары и отлично понимая, что все мои поиски напоминают поговорку об игле и стоге сена. Но каким-то шестым чувством я знал, что все равно ее найду. Не знал я только одного: увижу-то я ее в Верхней Губе.

Я вернулся в Губу под вечер и прямо с вокзала отправился на пруд. Смыв с себя пыль и страдания, я вспомнил, что на свете существуют еще и столовые. И только проглотив двойной обед, я поплелся в гостиницу, чувствуя себя при этом несчастнейшим на свете человеком… Я вошел в фойе, сделал два шага по направлению к администратору и остановился как вкопанный: в кресле у фикуса сидела Галочка.

— Ты пришел? — сказала она. — Слава богу, что ты нашелся…

А потом я Галочку провожал домой, в Город, и вокзал после ее отъезда казался мне пустой мусорной корзиной… А поезда нужно встречать, а не догонять. Кто ж это сказал? И так отчетливо я видел этот белый пакетик…

Я вскочил, перед глазами у меня все поплыло, закачалось… И догадка, мелькнувшая в моей больной голове, пропала. Но я уже знал, что надо делать. Надо все перерыть вверх дном, не может быть, чтобы мне это просто пригрезилось — белый пакетик с аккуратным твердым Галочкиным почерком… Вот он! Какой дурак, какой слепец…

Прямо посреди стола, на книге, белел клочок бумаги. Я схватил, поднес к глазам… «Прощай. Не ищи меня. Не судьба нам с тобой».

Несколько минут я сидел оглушенный. А перед глазами все крутилась и крутилась эта песенка… «А счастья нет, а счастье ждет…»

Нет, Галочка, нет. Тут что-то не то. Василий Николаевич прав: я где-то допустил страшную ошибку. Чего-то не учел. Не понял. Я упустил момент… Нет, это Иван упустил момент. А я еще нет. Я еще все поправлю. Я знаю, что надо делать. Я знаю, что я вернусь, а ты… «Ты пришел? Слава богу, что ты нашелся…» Но ты должна знать, куда я поехал. Ты все должна знать, все…

И снизу я приписал: «Галочка! Я у тети Таси». Еще что-то надо… Пальцы не слушаются… Но самое главное я все же написал. Остальное она поймет. У нее светлая голова, у моей Галочки… Как же я опоздал вчера к поезду? За эти три дня я даже часы не проверил ни разу… И поезд ушел, унося мое счастье… А поезда нужно не догонять, а встречать. Да кто ж это сказал?

Как мучительно болит голова! Такое ощущение, словно гвозди в висках…

И