Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Не написал, — честно признался я. Да и что я мог сказать? Оправдываться? Что, мол, занимался делом Зорянкина? Знает. Да и оправданий он терпеть не может: «Ты не обвиняемый, чтобы выгораживаться…»

— Где дело? — без всякой злости, а каким-то безмерно усталым, безразличным тоном спросил он меня, и я открыл шкаф, нашел нужную папку и подал ему. Но он на папку даже не взглянул.

— Скажи мне, что у вас произошло с Галочкой?

— Да ничего… — пробормотал я, как раз думавший (весь день думавший!) над тем, отсрочит ли она наш отъезд в Город хотя бы недели на две, пока Ивану сделают операцию и пока я съезжу в Зорянку за тетей Тасей… Много, выходило, мне нужно сделать в эти две недели, которые нужно мне было выговорить у Галочки.

— А вообще? — уставился на меня шеф. — Что с тобой происходит в последние дни?

— Со мной?

Я все еще был далек мыслями и от следовательской, и от самого шефа, сидевшего за моим столом… Я никак не мог понять, почему Галочка так упорно избегает меня.

— Что это значит? — протянул мне шеф бланк постановления… А это ведь… Так я его и не заполнил — постановление о привлечении Кружилина в качестве обвиняемого.

— Не успел, Василий Николаевич.

— Не успел? Или не решился?

Он вышел из-за стола и стал прохаживаться от двери до окна. И методично меня критиковать за то, как я бестолково, как неорганизованно веду следствие по делу Зорянкина. Но как-то без вдохновения перечислял Василий Николаевич все мои огрехи, аргументы «за» и «против»… А потом я вдруг поймал себя на мысли, что он мне говорит вещи… м-м… мне вообще незнакомые! Например, о врачах «скорой». Откуда он знает, что они… могли увезти с собой одежду Зорянкина? Значит, он сам с ними беседовал? И в завкоме — тоже? Вот кто, выходит, интересовался актом — не Волошевский…

— И ты после всего этого еще сомневаешься, надо ли привлекать Кружилина к уголовной ответственности? — уставился на меня шеф.

— Я не сомневаюсь…

— А что тогда?

Я попытался собраться с мыслями. Но плохо сегодня у меня выходило с мыслями. И вместо аргументов я рассказал ему о моем последнем разговоре с Зорянкиным.

— Не хочет он, чтобы мы привлекали Кружилина, — закончил я свой рассказ, приготовившись внутренне к новой вспышке шефа: «Что за детский сад? С каких это пор заявитель определяет действия следствия?..» Но, к моему удивлению, шеф вновь вяло заходил от двери к окну, а потом устало опустился на стул — напротив меня и забарабанил пальцами по стеклу, которым был покрыт стол моего коллеги Волошевского.

— М-да… Одно из двух. Или ты что-то не договариваешь, или что-то еще не знаешь, — сказал он. — Ответь мне на вопрос: кто мог взять одежду Зорянкина из медпункта? Ну, хотя бы версии!

А у меня и версий-то на этот счет никаких. Пусто.

— А понимаешь ли ты, — продолжал барабанить шеф пальцами по стеклу, — что это узловой вопрос следствия?

— Понимаю, конечно.

— Ну ладно, — сказал он, подумав. — Хорошо, хоть это понимаешь. — Еще помолчал немного, подхватил папку с телегинским делом, дошел до двери и вдруг спросил, полуобернувшись: — Ты уже тоже заявление заготовил?

— Какое заявление? — насторожился я.

Василий Николаевич несколько секунд внимательно изучал мою побелевшую физиономию, а потом с некоторым удивлением спросил:

— Разве ты совсем не в курсе?

— О чем вы говорите?

Левая бровь у шефа круто полезла вверх.

— Пойдем, — приказал он.

Мы пришли в его кабинетик. Василий Николаевич открыл ящик стола, достал лист бумаги и перебросил его мне через стол. Я подхватил, перевернул, но все равно буквы были напечатаны как-то не так. «Приказ. На основании распоряжения зам. прокурора области…» Дальше можно было не читать…

— Так ты в самом деле не знал? — еще раз удивился Василий Николаевич.

— Не знал, — положил я приказ на стол.

— Хм… Вот оно что… Но ты тоже уедешь?

— Я не умею танцевать аргентинское танго.

— Не валяй дурака. Галочка тебя любит, — оборвал меня Василий Николаевич.

Он грузно потоптался вокруг стола, вокруг меня…

— Ладно, Валентин, не уезжай сейчас. Такое положение сложилось. — В его голосе прорвались тоскливые нотки. — Телегин-то, мерзавец, пропустил время для операции… Кому работать? Потерпи с месяц, пока Бурков подберет новые кадры.

— Ладно, поработаю.

— Что-то мне не нравится твое настроение. В чем дело?

Я пожал плечами.

— Всего помаленьку.

— А, — понимающе сказал шеф, — это бывает. — И через небольшую паузу: — Телегину, конечно, операцию сделают…

— Я знаю.

— Да… Ну, иди, а то еще опоздаешь.

— Куда опоздаю? — очнулся я.

— Да ты что, совсем не в курсе дела? — удивился Василий Николаевич. — Она уже сдала мне все дела и оставила заявление для бухгалтерии — расчет переслать.

— В Город?

— Разумеется, в Город, а не в деревню! — неизвестно на что рассердился шеф.

Я глянул на часы. Семь двадцать пять. А поезд отходит в восемь двадцать…

Я пулей вылетел из прокуратуры. Такси! Хоть бы одно такси. Я бросился к стоянке — может, подойдет хоть одно! Сначала надо заскочить к пенсионерке, а вдруг она вещи собирает… Семь сорок. Где же такси? Неужели эти рвачи все четверо дежурят на вокзале? Тогда я пропал. Семь сорок пять… К черту такси! Самое верное средство — автобус.

Из автобуса я выскочил в восемь пятнадцать. Успею. Пробегусь в крайнем случае по вагонам, проеду до следующей станции… Я пронесся по залу ожидания, едва не сбив с ног парочку с ярко-красным и чересчур шумным магнитофоном, и выскочил на перрон под тягучее контральто: «И все сбылось, и не сбылось…» Мимо меня, набирая скорость, проносились нарядно освещенные вагоны поезда дальнего