Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

столько лет… Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — заторопился я, чувствуя, как ей надоел мой лепет, а главного я еще так и не сказал. — Я все эти три дня… Ну, не все… Понимаешь, Галочка, я не могу без тебя жить, я вообще не могу представить… Понимаешь? Ну, что случится, если мы проживем в Губе еще две-три недели? Вдруг у Ивана все образуется, сделают ему операцию… Да и Зорянкин, тоже ведь — знаешь ведь, как там обстоят дела. А я для тебя все сделаю. Я понимаю, зачем ты ездила в Город. Надо, конечно, что-то решать. Ты ведь с мамой говорила, да? Ну, что ж, раз другого выхода нет… Поживем пока у твоих родителей…

По прекрасному, чистому лицу Галочки пробежала болезненная гримаса — словно зуб заныл. Я это по себе знаю — как дернет, вот так же перекосит тебя всего…

— Понимаешь, Галочка, — окончательно теряю и мысль, и логику, и вообще что надо ей сказать такого, чтобы она меня наконец поняла. — Тут все как-то наслоилось: Зорянкин, Иван, новые штаты, твой день без содержания… И у меня такое чувство, что я что-то сделал не так. Может, и по отношению к тебе. Может, я вот никак не могу понять… Нет, не то. Не могу я, понимаешь, чтобы тебе было плохо. Не могу. И вообще не могу, чтобы кому-то было от меня плохо. Нельзя свое удовольствие строить за счет… ну… чтобы были несчастны другие.

А вот это я сказал уже зря. Лишнее. Галочка поморщилась опять, словно от зубной боли…

— Прости, — забубнил я виновато. — Я совсем не хотел…

— Хватит, — отрезала Галочка. — Мы это с тобой уже обсуждали много раз.

И уткнулась в бумаги.

А я чувствовал себя совершенно больным. Тупая ноющая боль в затылке, какой-то сумбур в голове… Зачем я ее обидел? В чем она передо мной виновата? Это я перед ней трижды виноват! Теперь она и вообще со мной разговаривать не будет — ясно как божий день. Намолол какой-то чепухи…

И тут зазвонил телефон.

— Тебя, — сказала Галочка.

— Кто? — встряхнулся я, не дай бог — Любаша! Только еще ее не хватало.

— Главврач заводской больницы, — усмехнулась Галочка — зло так, иронически. А я вдруг сообразил, что спасен.

— Галочка, — обрадовался я звонку Веры Петровны, хотя, спрашивается, чему обрадовался, идиот? — Это про Ивана, ты послушай тоже. Я просил ее узнать точно — понимаешь? Ты послушай, послушай…

Я схватил трубку.

— Вера Петровна? Здравствуйте. Зайцев.

Несколько секунд в трубке слышалось легкое покашливание. Я это заметил уже: когда Вера Петровна хочет точно обдумать ответ, начинает покашливать. Курит она, конечно, как паровоз…

— Я должна вас огорчить, — услышал я наконец без всяких предисловий и прочего. — Вашему коллеге операцию, конечно, сделают. Но надежд практически нет.

Я молчал, наверное, целую вечность. Язык онемел. А Вера Петровна на другом конце телефона все покашливала, покашливала… Из транса меня вывел легкий щелчок в телефоне — это Галочка осторожно положила трубку параллельного.

— А как себя чувствует Зорянкин? — нашел я наконец в своей взбаламученной голове первые попавшиеся слова.

— Не нравится мне что-то его вид, — тотчас ответила Вера Петровна.

— Да? Тогда я сейчас к нему приеду.

— Приезжайте, — сказала Вера Петровна. — Он будет вам рад.

Галочка смотрела в окно. Зябко сложила руки на груди, стянув полы шерстяной кофточки… Вид у нее был тоже измученный и усталый.

— Я съезжу в больницу, Галочка, ладно?

Ничего не ответила. Как будто и не слышала.

XXXV

Зорянкин не спал. Невеселенькая же, черт возьми, атмосфера в этой персональной палате! Прямо комок в горле… Но комок я все же проглотил усилием воли и изобразил на физиономии беспечную улыбку — видит бог, каких это мне стоило усилий!

— Как дела, Алексей Федорович? Не поплохело?

А вид у Зорянкина и в самом деле неважный: бледное, заросшее рыжеватой щетиной лицо, лихорадочно горящие глаза… Да и в руке его, как мне показалось, жару на этот раз было больше.

— Закурим?

Зорянкин слабо улыбнулся.

— Курите. А я не буду. Вера Петровна ругается, — ответил он не очень охотно, и разговор оборвался.

Я стоял у открытой форточки, жадно курил «Солнышко» и ломал голову над вопросом: что же делать? У меня не было никаких сомнений, что Галочка от своего решения не отступит — характер у Галочки… На трех хватит. А Иван теперь… Конечно, он обо всем догадывается. Знает. И Маша с Сашкой… Сашка — это их сынишка. Четыре года. Такой же широконосый, лобастый… И у Зорянкина вид действительно… Не спал, что ли? Когда человек долго не спит, в глазах у него появляется чернота… Все у меня в голове перепуталось, да и сама голова…

Зорянкин зашевелился.

— Подушку поправить?

— Да, — поморщился он. — Повыше бы.

Я подтянул подушку вверх, из-под нее на пол упал пакетик. Белый пакетик, в каких аптекарши выдают порошки… А может, не все потеряно? «Но надежд практически нет». А теоретически? Хоть один процент да есть?

Я нагнулся, поднял этот пакетик…

— Лекарства? — удивился я. А чему, собственно, удивился?

Под пальцами прощупывались твердые комочки. Конечно, пилюли. Как ненавидел эти пилюли Иван! «Это, Валя, врачи для собственного успокоения заставляют глотать всякую пакость. Врачиха мне говорит: «Вы ведь, товарищ Телегин, не хотите, чтобы у меня от вашего упрямства случился инфаркт? Вы же не хотите, чтобы я себе тоже выписала успокоительное?..»

— Да, — неохотно ответил Зорянкин, забирая у меня пакетик. — Дают на ночь всякую пакость — во рту горько. Меня уже от этих лекарств тошнит. — Он опять засунул пакетик под подушку. — Вот выпишусь, дойду до первой урны…

Он рассмеялся. Во всяком случае, изобразил смех. И Телегин… Тоже все таблетки выбрасывал