Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

вдруг я отчетливо увидел перед собой чистый гладкий лоб и чуть косящие на меня темно-серые, почти черные в гаснущем свете декабрьского дня глаза, в глубине которых что-то мерцало и беспокойно переливалось… Страх? Странно, однако, какой-то страх… «М-да… Одно из двух. Или ты что-то не договариваешь, или что-то еще не знаешь. Ответь мне на вопрос: кто мог взять одежду Зорянкина из медпункта? Ну, хотя бы версии!» А у меня, Василий Николаевич, в моей пустой и больной голове — ни одной версии… Только вот страх в глазах у Любаши…

Я опустил на пол чемоданчик, куда успел сбросать кое-что для тети Таси… Какой же, однако, странный этот страх! Я изо всех сил пытался не упустить из виду эти наполненные страхом глаза. Я чувствовал, что в этом сейчас мое спасение, и это чувство было похоже на облегчение, которое испытывает человек, медленно, неудержимо скользящий по гладкому льду к черной проруби, когда ему вдруг удается зацепиться за трещинку во льду. Надежда на спасение.

Я оставил чемоданчик и пошел. На улице меня встретил порывистый снежный ветер. И это было хорошо: ветер в одно мгновение продул мою больную голову, и продул настолько, что меня самого вдруг охватил какой-то безотчетный страх, словно выскользнула из-под онемевшей от холода руки трещинка во льду, и я снова, медленно и неудержимо, заскользил к черной проруби…

Конечно, это было чистейшим свинством вламываться в женское общежитие в шесть утра. Но мне было не до церемонностей: меня словно плеть подгонял страх — скорей, скорей!

В дверь я барабанил с такой силой, что перебудил, наверное, весь этаж. Наконец мне открыли. Две разобранные постели, две заспанные девушки… Но, может, это и к лучшему, что третью уже увез муж. И не она мне, третья, сейчас нужна, а первая.

— Люба, куда вы дели одежду Зорянкина?

В темных Любашиных глазах испуг сменился страхом. Нет, не страхом, а паническим ужасом. Так вот кого она боялась все время! Не отчима, а меня самого. Меня, следователя Зайцева…

— Вы знали, что я искал?

— Знала, — прошептала Любаша.

— Значит, вы обманули меня? Так? Так? — повторил я дважды, чувствуя, что срываюсь уже на крик.

Надо взять себя в руки. Успокоиться. Надо. Не это сейчас главное — не одежда…

— Валя, — повернулся я к Зиминой. — Выйдите, пожалуйста, в коридор.

Зимина скривила губы. Не очень-то ей хотелось выходить в коридор…

— Ну что ж, рассказывайте, Огуренкова, — едва сдерживая себя, чтобы опять не сорваться на крик, приказал я. — Все, Огуренкова, рассказывайте по порядку. Как вы, живя на шестьдесят пять рублей в месяц, ухитряетесь еще откладывать на сберкнижку, как вы познакомились с Зорянкиным… Где вы все-таки работаете — в медпункте или в больнице?

— По совместительству, — прошептала Любаша.

Ах, по совместительству!..

— Понятно. Значит, вы в больнице слышали, как Вера Петровна уговаривала Зорянкина подать заявление в прокуратуру… Так? Так. И вы сказали Вере Петровне, что одежду кто-то выкрал. Эта новость, естественно, подтолкнула Зорянкина к более решительным действиям. Так? Так. Но зачем вы это сделали? — закричал я, теряя остатки самообладания.

А лед скользит, скользит перед глазами… Скорей, скорей!

— Отвечайте на вопросы. Быстро. Точно. Когда вы познакомились с Зорянкиным?

— В июле, — прошептала Любаша. — Мы всей комнатой поехали на пикник, а там оказались ребята из проектно-конструкторского…

— Вы знали, что Зорянкин любит Простову?

— Н-нет… То есть да, — поспешно поправилась Любаша.

— Черт подери!.. Простова была с Кондаковым в ссоре? Ну когда вы выезжали на пикник? Быстро отвечайте, не тяните!

— Да-а…

— А точнее?

— Он… Она… сказала… он ей изменил, — пробормотала Любаша. — Он на практике был, — заторопилась Любаша. — В Кемерово. И прислал такое письмо…

— Ясно. А что случилось на пикнике? Я имею в виду Простову и Зорянкина?

— Н-не знаю…

«Не знаю»? Ну уж — хватит!

— Не врите! Вы все прекрасно знаете. Что у них произошло на пикнике?

А лед скользит, скользит…

— Они… ходили купаться. А потом…

— Что потом?

— Они долго купались, — прошептала Любаша.

Так вот почему Зорянкину снилась раздевающаяся девушка! Отомстила, значит, за измену… А потом опомнилась. И Зорянкин сбежал куда глаза глядят. В ремонтный так в ремонтный. Только бы не видеть своей осатаневшей возлюбленной…

— От кого Кондаков узнал об этом долгом купанье?

Любаша опустила голову.

А прорубь все ближе, ближе…

— Ну! Я вас спрашиваю?

— Он сам… Сам догадался, — прошептала Любаша.

Может, и сам. Неважно. Не в нем сейчас дело… Никак не нащупываю главное.

— Откуда вы знаете меня?

Любаша молчала.

— Рассказывайте, рассказывайте! — прикрикнул я на нее.

— Я… вас… знаю давно, — прошептала Любаша, не поднимая головы и совершенно забившись в угол на своей кровати. — Еще… с прошлой осени. Я увидела вас вдвоем. Я подумала: какая у вас красивая жена. На вас я сначала не обратила даже внимания. А потом… Потом подумала: какой вы интересный человек, если вас любит такая красивая женщина. А потом я случайно узнала… Когда вы приходили летом, до аварии еще… У нас было тоже происшествие — горновой плеснул на ботинок чугуном… Я узнала, кто вы… Что вы… — замялась Любаша окончательно и закрыла лицо руками.

Я вспомнил наше знакомство в медпункте: с каким она меня разглядывала изумлением! И страх — настоящий, натуральный, когда узнала, что я — следователь… «Я знала… знала, что он найдет меня». Какой дурак! На такую детскую попался уловку. И даже потом, после поездки в Рудянку, после разговора с ее отчимом, когда уже все, кажется, стало ясно… Проклятая вруша! Ведь отчим же ясно сказал: «Рыба ищет, где глубже… Это мы понимаем… Характер, стало быть, у нашей Любаши такой…» Какой дурак! Водила тебя за нос… Какой страх в глазах! Актриса… Наконец-то прозрел: тебя