Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— А тебе что? — буркнул шофер. — Сидишь — и сиди.

Пришлось проявить власть.

— А ну, протрите стекла!

— Тоже мне… — пробормотал парень, но стекла все же протер. Правда, через минуту ветровое опять затянуло инеем.

В кабине нестерпимо воняло соляркой, меня мотало из стороны в сторону, и я с тоской подумал, что опять ввязался не в свое дело. Пусть бы с этим растяпой — завгаром разобралась сначала автоинспекция — это их в конце концов дело, а я уж по их рапорту решал бы: привлекать его или просто потребовать, чтобы сняли с работы в двадцать четыре часа.

И еще — погибший водитель, хозяин красного «Москвича»: сколько же ему было лет? Не больше тридцати… Но где я его видел? Такое знакомое лицо!

— А где у них гараж? — размышлял вслух шофер. — Вроде на руднике гаража не было… Хотя там сейчас такая пертурбация! Автозавод построят — никто не удивится.

— Это как понимать? — удивился я.

— А вот так и понимать. Про самстрой слыхал?

— Слыхал немного.

— Народная стройка, значит. Вот на руднике все самстроем и двигают. Как при коммунизме: с песнями, а зарплаты не требуют.

— Вот как? — вновь удивился я. — Любопытно.

— Верно, любопытно, — оживился шофер. — У меня батя пенсионер, второе лето отбухал на фабрике. Цех охры строили, а прошлым летом — цех мумии. Краска такая — коричневая… Ну и давит! — поежился шофер. — Февраль кончается, а тут мороз под сорок. Ты постой, я тут сбегаю в одно место, — сказал он, подворачивая к столовке.

Двигатель глушить не стал. Неужели тоже решил «согреться»? Ну и паразит!..

— Химией займемся, — заявил шофер, вернувшись через минуту и доставая из кармана носовой платок с солью. — Стянул. Очистил солонку. А что делать? — Насыпал на ладонь из платка соли, поплевал и стал натирать ею замерзшие стекла. — Соль, она хорошо помогает градусов до двадцати, — объяснил шофер. — Но мы еще секрет знаем, — подмигнул он, протирая стекла рукавицей.

Стекла просветлели, оттаяли. Шофер протер еще раз — рукавом пальто, достал пачку с папиросами, выкрошил из них на ладонь табак и энергично натер этим крошевом сначала ветровое, а потом и боковые стекла.

— Что, интересно? — засмеялся он. — Я, брат, табачок как рацпредложение толкал — не вышло! Десятку даже не дали. «Ты, — говорят, — свой табачок Архимеду предложь — может, он тогда не простудится в своей ванне…» С тех пор братва меня Архимедом и кличет! — расхохотался шофер. — А зря не дали. Табачок — вещь полезная. Воду отталкивает — будь здоров!

Стекла и в самом деле больше не обмерзали. Но зато кабину словно туманом затянуло.

— Комковский «Москвич» трахнули? — вдруг неожиданно спросил шофер. — Красный, гляжу, приметный. Докатался… Сам-то хоть жив остался?

— А вы его знали?

— А кто ж Комкова не знает? Комкова все, брат, знают. Разве что для прокуратуры неведомый… Деятель! Так что с ним — жив?

Значит, этот Архимед не подозревает, что я из той самой прокуратуры, которая не знает Комкова?

— А кто он такой — этот Комков?

— А кто… А кто ты такой, чтоб меня допрашивать? — покосился на меня шофер и вдруг присвистнул: — Ай-яй! Вот это дал прикурить! Никак, товарищ следователь? То-то, гляжу, автоинспектор усердие проявляет. А я тут треплюсь насчет Комкова… Прошу извинить, не подумайте чего плохого: батя на Артема молится — министром, говорит, будет! Голова… — И сам покрутил с усмешкой головой. — Это точно: не министром, так около этого, а будет.

— Не будет, — вырвалось у меня неожиданно.

— Это как понимать? — бросил на меня быстрый взгляд шофер. — А-а… Ясно-понятно. То-то, гляжу, удар по левой скуле такой, что… Ясно-понятно.

И замолчал угрюмо.

— А откуда ваш отец знает Комкова?

— Дак откуда… — неохотно ответил Архимед. — Дак оттуда, с фабрики и знает.

— На которой два года работал без зарплаты?

— Ага, — вяло согласился шофер. — Да если б сам только! И нас с братишкой заставил — заводной у нас батя. «Я, — говорит, — научу вас коммунистической сознательности!» Вы случайно Григория Ивановича Чумарина не знаете?

— Нет, не знаю.

— Ага. Это батин приятель. Вместе когда-то на заводе работали. Давно было, правда, во вторую еще пятилетку… Тогда и в партию оба вступили. Вот с партии-то у них и началось все. Пришел однажды к нам Григорий Иванович и говорит: «Ты, Никифор, чего буржуем заделался?» А батя как взвился! «Сад завел? — загибает палец Григорий Иванович. — А еще второй сад под боком — дома. А на товарищеском — дача купецкая…» Ну, наступил он тут бате на больной мозоль! Да еще попрекнул тем, что ягоду батя продает на рынке. Сам он ягоду, правда, не продает, соседку на это дело пристроил, но все равно — торговля ягодой! И тут его Григорий Иванович так прижучил, что батя, бедный, лапки кверху: на все готов. Слышу, а Григорий Иванович, значит, так внушительно бате долбит по книжке — Ленина читает. Ну, о коммунизме там, о бесплатном труде…

— «Доклад о субботниках»?

— Да вроде. Там еще о бесплатном труде так здорово, понимаешь, говорится…

— Коммунистическое начинается только тогда, когда появляются субботники, то есть бесплатный, не нормированный никакой властью, никаким государством труд отдельных лиц на общественную пользу в широком масштабе…

— Во-во! — подтвердил Архимед. И покосился на меня: — Ишь ты, ну и память!.. А батя себе эти слова, значит, даже выписал — на стенку повесил. Для нас с Сенькой. «Вот что, дармоеды, — заявил, — государство, значит, вас обучило бесплатно, кормит с моей помощью, можно сказать, бесплатно… Все! Ша! Теперь государству требуется ваш бесплатный, коммунистический труд». А в чем дело оказалось? А дело в том, что горняки отказались закрыть свой рудник: не желаем — и баста. Руда на железо больше не годится? Дак на краску сгодится! А чтоб краску выпускать — цех надо построить! Вот Григорий Иванович и подбил своих корешей-пенсионеров и моего батю, значит, бесплатно построить цех охры. А пенсионеры, значит, своих