Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Да, да, рано или поздно, но вы должны были к нам пожаловать — я это знал, я это чувствовал! — заерзал начальник рудника в кресле, и его толстые, плохо выбритые и какие-то маслянистые щеки мелко, словно от смеха, затряслись при этом. — Удивляюсь, как никто раньше на нас не накапал, — удивляюсь! — соскочил он с кресла, прокатился до двери и обратно, вернулся и уставился на меня маленькими круглыми глазами. — Вы курите? Курите. Ну и курите. А я не курю. Хотя для моей комплекции, все говорят, — курить надо.

Он сел напротив, за длинный «заседательский» стол, потом спохватился, выскочил, обежал кругом свой стол с зеленым телефоном, выдернул ящик, вытащил папку, вернулся и бросил ее передо мной.

— Вот, держите. Все документы. Все наготове. Знал, что прокуратура пожалует, — все знал. Сердцем чувствовал.

Я с недоумением придвинул к себе папку: «Фабрика сухой краски». И чуть ниже и мельче: «Материалы к обоснованию сметы и строительства». Опять эта фабрика? Чего они, помешались на ней?

— Скажите, пожалуйста, кто у вас отвечает за автотранспорт? Завгар по штатам есть?

— По штатам? — быстро переспросил начальник рудника. — А у нас, простите, штаты не того.

— То есть как «не того»?

— Да вы читайте, читайте, не стесняйтесь — для вас, для прокуратуры, и готовил! — развязал передо мной тесемки папки Степанов. — У нас, понимаете, дела такие… Переходные, одним словом. Вроде, с одной стороны, рудник, а с другой — и не рудник. Все не того. Не только штаты. Все! — прихлопнул он толстой ладонью по папке. — У нас все на коммунистической сознательности. Мы, знаете, делаем такое дело… Ого! Всесоюзного значения. А, погодите! — с неожиданной для его комплекции прыткостью подскочил он, протянул руку к телефону и выдернул из-под него какую-то бумажку. — Вот, полюбуйтесь. Нашлись-таки хозяева, нашлись, но когда? Им, видите ли, подай фабрику на голубом блюдечке с золотой каемочкой. А когда я у них валялся в ногах — дайте, христа ради, дайте хоть сто тысяч! Разве дадут? Мы вас не знаем — вы для нас не существуете. Нет такой фабрики — и баста. Есть Верхнегубинский, понимаете, комбинат, состоит он, понимаете, в Министерстве черной металлургии… А сейчас мы существуем! Для всех существуем! Даже для химиков! Но попробуй попроси у них опять эти жалкие сто тысяч — шиш с маслом! — поднес он к моему носу жирный кукиш. — А краски им дай. Взять не дать, это я знаю. Читайте, читайте!

Я был просто ошеломлен таким натиском… Кукиш!.. Придвинул к себе подброшенную бумажку и стал читать. Это была телеграмма:

«Срочно сообщите объем запланированного выпуска сухой охры и мумии на текущий год, отпускные цены реализации централизованного планирования и распределения продукции по основным отраслям промышленности строительства. Зам. начальника Союзглавхим Власов».

— Ага, — опять подскочил и понесся к двери Степанов. — Наша фабрика для них не существует, а план они нам спустят. Понимаете?

— Не понимаю.

— Ага, не понимаете, — обрадовался Степанов, подбегая к столику. — Сейчас, сейчас вы все поймете, — бормотал он, раскрывая папку и выкладывая передо мной газетные вырезки, сметы и еще какие-то документы.

— Да, да, я знаю, — швырял все новые и новые бумажки Степанов. — Я знаю, нас зовут бунтарями. Мы, видите ли, приказ директора комбината не выполнили. Главный инженер комбината мне прямо с трибуны на собрании так и сказал. «Ты, — говорит, — товарищ Степанов, саботажник. Ты, — говорит, — не только сам не подчинился приказу директора, но еще и горняков подбил на неподчинение». — «Ну и что? — говорю я ему с места. — Если приказ неправильный — народ все равно поймет. Мы в эти шахты вбухали десятки миллионов рублей, а теперь их демонтируй?! Это государственный подход к новой экономической реформе? Это, — отвечаю я ему с места, — антинародный подход! Это, — говорю я ему прямо в лицо, — дискредитация экономической реформы!»

Степанов бегал от стола к двери, вокруг меня, размахивал руками, хватался за сердце, закатывал глаза, грозил кому-то кулаком… Он обрушил на меня такое словоизвержение, что я лишь спустя некоторое время начал понемногу разбираться, отчего клокочет и неистовствует этот энергичный и круглый человек.

Во-первых, я и сам кое-что вспомнил. Года три-четыре назад, когда в газетах было опубликовано постановление о новой экономической реформе, прокурор Бурков решил просветить своих подчиненных и пригласил для этой цели экономиста… С завода? Или из города? Убей бог, не помню. Но вот о чем говорил нам тогда экономист, — помню.

Начал он с далекой истории: «Зарождение металлургической промышленности на Урале связано с деятельностью нескольких предпринимателей — заводчиков…» Упомянул фамилии Демидова, Яковлева, Губина… Все железо сплавляли по рекам, да и сами фабрики строились возле рек… Да, в этом суть — хорошо помню: «Если посмотрите на карту, то все старые заводы, легко убедиться, находятся в стороне от удобных, экономически выгодных магистралей, разбросаны там-сям — где руда была и реки. И большинство заводов, когда стали прокладывать железные дороги, остались в стороне от главных экономических трасс. Тем не менее вплоть до тридцатых годов эти заводы по-прежнему оставались центрами уральской экономики…»

Дальше, помню, лектор рассказывал о том, как в первые пятилетки на Урале были построены заводы-гиганты — Магнитка, Новотагильский… Ага! «И вот с тех пор старые, как говорят на Урале, демидовские заводы повисли на экономике тяжким бременем. Малопроизводительный труд, устаревшее оборудование, дедовская технология… Только наш, Верхнегубинский комбинат в год от государства получает до миллиона рублей дотации — чтобы свести концы с концами…» Значит, экономист был заводской? Ага… И вот, кажется, суть: «Чтобы выйти при новых экономических условиях из убыточных предприятий в рентабельные, трест Уралчермет разрешил дирекции Верхнегубинского комбината перейти на дешевый качканарский концентрат или соколовско-сарбайскую руду. Качканар — это гигант, полная механизация, руда там дешевая, да и гораздо лучше нашей — верхнегубинской. Вот почему свой собственный рудник мы решили закрыть. Комбинат при новой системе материального стимулирования и планирования не может быть больше нахлебником у государства…» Хм, а закрыть рудник, выходит, так и не удалось? Лекция-то, дай бог памяти, была года три назад… И рудник превратили в фабрику красок? Любопытно, но какое это все имеет отношение