Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Комков?

— А вы знакомы с ним? — обрадовался Степанов. — Мы с ним-такое дело затеяли! Свой кирпичный завод будем строить! На десять миллионов кирпича в год! Артем — это такая голова…

— Почему вы ему звонили насчет возвращения автомашин в гараж?

— А кому же? — удивился Степанов.

— Не знаю кому, но машины немедленно верните для техосмотра в гараж. Звоните завгару.

— Но почему завгару, голубчик? Ведь завгар же, сукин сын, немедленно эти машины переадресует! А Артем…

— Нет больше вашего Артема.

Секунду-две Степанов немигающим, непонимающим взглядом молча рассматривал меня, словно видел впервые, потом широко раскрыл рот, зашлепал толстыми губами, захрипел, лицо его медленно посерело…

— Вы шутите, голубчик, вы шутите, — пролепетал он. — Я понимаю, понимаю… Сердюк убил человека, я виноват — судите, но зачем так… шутить?

— Какие шутки! Вот его документы, — подал я начальнику рудника водительское удостоверение Комкова.

Степанов тупо смотрел на зеленую книжечку, не притрагиваясь к ней. Потом поднял на меня взгляд и затряс головой:

— Нет, нет! Вы шутите. Я понимаю: вам хочется меня деморализовать. Наказать, так сказать, морально.

За моей спиной заскрипела дверь. Я оглянулся: у двери, переминаясь с ноги на ногу и глядя под ноги, в пол, с непокрытой головой стоял Архимед.

— Не шутит он, Вениамин Вениаминович, — глухо сказал Архимед. — Сам сейчас видел. Автоинспектор гонял в морг — на опознание. И Татьяна Георгиевна с ним была в машине.

— И Танечка, — прошептал Степанов. — Зачем я ему купил машину? Артем… Прости меня…

Он схватился за грудь, Иван подбежал, быстро налил из графина воды и дал ему выпить. Вода из стакана лилась по подбородку — на галстук, рубашку, а в горле у начальника рудника что-то булькало и хрипело.

III

Мы опять ехали вместе с Архимедом, но на этот раз в голубом самосвале. Архимед угрюмо молчал — не спросил даже, куда мне надо ехать.

— Кто такая Татьяна Георгиевна?

— Бухгалтер рудника.

Да, Нечитайло мне говорил, что в «Москвиче» были два пассажира — мужчина и женщина. Но кто такие — он не знал, оба были без сознания, а документы у них врачи «скорой» искать не стали. Значит, женщина — это бухгалтер рудника.

— Как ее фамилия? Не знаете?

— Как не знаю? Коваленкова. Жена нашего завгара.

— Понятно. А второй, мужчина? Кто он?

— Да это, говорят, командир студенческого отряда. Приехал будто бы подписывать на лето новый договор — кирпичный завод строить, что ли… Подписал…

— А вы его знаете?

— Да Пузанев, думаю. Его отряд тут два лета вкалывал. Наверное, и на третий сезон приехал договариваться…

— Зачем вас возили на опознание трупа?

— Не возили — сам ездил. Автоинспектор засомневался. Какая-то дамочка ехала в автобусе — с вокзала или на вокзал, не знаю, — увидела разбитый «Москвич», остановила автобус и давай блажить, что «Москвич» ее будто. Ну, автоинспектор усадил ее обратно в автобус, а меня послал в морг: нет ли ошибки?

— Ну и что?

— Да никакой ошибки… Артем это.

Архимед опять замолчал, насупился. Переживает… Видно, хорошо знал этого Комкова. Как он там сказал? «Комкова все, брат, знают. Разве что для прокуратуры неведомый…» Надо мной решил поиронизировать? «Никак, товарищ следователь?.. А я тут треплюсь про Комкова…» Ералаш в голове. Собственно, дело ясное: статья двести одиннадцатая, часть вторая — хоть сегодня сдавай в суд. Приобщить к делу акт ГАИ, акт медицинской экспертизы… Пьян ведь был, мерзавец, пьян. Да он, кажется, и не отрицает. А что делать с начальником рудника? Халатность? Да нет, пожалуй, сто семьдесят первая…[8]

— А кто эта дамочка?

— А я ее не видел, — ответил Архимед. — Автоинспектор мне сказал.

— Понятно. Останови.

Давно я уже не заглядывал в этот дом. Все дела…

— Папку возьмите! — крикнул Архимед из кабины.

Я взял. Папка. «Фабрика сухой краски»… Значит, они знали друг друга — Комков и этот… Сердюк. Сидел на подножке… Даже не глянул, кого отправил на тот свет. Впрочем, по машине, наверное, догадался — заметная, красная… А, черт! Откуда мне знакомо это лицо? Такая характерная вдавленность висков… Раз увидишь — на всю жизнь запомнишь. И машина заметная, и владелец заметный… Где хоть он живет? Родителям сообщить надо, а может, и жене… Постой, а та дамочка — не жена? Тогда все правильно. Спросил, интересно, Миша у нее фамилию? А, впрочем, какое это все имеет значение? Двести одиннадцатая, нарушение правил безопасности движения… «Те же действия, повлекшие смерть потерпевшего…» Те же действия… А ведь Нечитайло чудом остался жив — прав капитан. Красный «Москвич»… Акт Нечитайло, наверное, привез уже в прокуратуру — зря я отпустил Архимеда…

— Дядь Валя! Дядь Валя!

И в живот мне со всего размаху ткнулся растрепанный, раскрасневшийся с мороза Сашка. Такие лукавые глаза! Сейчас скажет: «А у нас сегодня пирог с рыбой!»

— А у нас сегодня утка! — выпалил Сашка.

— Ах ты, Сашка, Сашка… Где же ты поймал эту утку?

— А не я, а не я! — запрыгал на одной ноге Сашка. — А ее никто не ловил, а она сама поймалась! А я вам мат сегодня поставлю…

На Сашке старая и большая, видать Иванова, черная шапка. Уши в пролысинах, кромки тоже лысые… Маша жалуется: «Купила новую, по голове, а не хочет носить. Отцова…»

— Давай, Сашка, махнемся шапками?

Сашка мгновенно прекратил прыжки, насупился, нахмурился, глянул исподлобья…

— А что скажет папка?

Папка… Во всех ответственных случаях жизни Сашка неизменно советуется с отцом. А это, конечно, очень ответственный случай — обменяться шапкой, которую носил когда-то сам отец…

— Ну что ж, пойдем выясним, что по этому