Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Вот что, Миша, — вспомнил я про фотопленку. — Передай, раз уж ты прикреплен ко мне, эту кассету в лабораторию ОТО[10] — пусть проявят побыстрее. А потом организуй мне, пожалуйста, разговорчик с водителем КрАЗа. Как он там — пришел уже в себя?

Миша неопределенно пожал плечами. М-да… Невеселый вид у бравого автоинспектора. Суровый у Миши начальник, суровый…

Потоптавшись возле меня, Миша вздохнул и вышел. А я вернулся к актам: что за чертовщина? Обычно ГАИ такие акты оформляет «по горячим следам», а тут — полдня тянули. Да нет, все «как есть» — я сам ведь был на аварии. Виноват водитель КрАЗа: шел на превышенной скорости, выехал на левую сторону… Вот только заключение медиков несколько странное: «Следы алкоголя». Следы… А мне так показалось, что там не следами, а целой пол-литрой пахло… Но все равно дело можно передавать в суд. А Нечитайло при чем? Неужели капитан так основательно «врезал» Мише за рискованный пируэт перед КрАЗом? Как он там сказал? «Нечитайло должен быть на его месте. Как остался жив — ума не приложу». Да, дела…

Миша вернулся, а вскоре, под конвоем сержанта, пришел и Сердюк. Теперь он выглядел еще грязней и неопрятней: замасленный ватник, такие же замасленные, пропитанные соляркой ватные штаны, серая шапка в темных пятнах, небрит, нечесан… Конченый человек.

— Садитесь, — пригласил я его сесть напротив себя — за длинный, метров пять, если не больше, стол, покрытый красной материей и заложенный подшивками газет.

Сердюк сел, а чуть в стороне от него присел и сержант. Миша остался стоять. Но каска на нем теперь была расстегнута.

— Выясни, пожалуйста, — попросил я его — чего стоит столбом? — где жил погибший.

Миша отошел в угол, к тумбочке с телефонами, а я занялся бумагами.

— Познакомьтесь, — подвинул я Сердюку акт.

Не стал читать — даже не притронулся.

— Вас уже познакомили?

Молчит. Ах, ему все равно! Теперь ему все равно… Теперь он будет подписывать все протоколы и постановления, не читая. А на суде потом заявит, что впервые обо всем слышит?

— У вас семья есть, Сердюк?

Молчит.

— Вы что, и на вопросы отвечать не желаете?

Молчит. Ладно, пока мы можем поиграть и в молчанку.

Я пригляделся к нему: удивительно, но сейчас он производил на меня совсем другое впечатление — не пьяного, как на шоссе, но вместе с тем… Такие тупые физиономии я видел только у перебравших сверх всякой меры: ничего не вижу, ничего не слышу… От чего это он так отупел?

— Значит, вы перед рейсом не выпили ни грамма? — спросил я, еще раз проглядев акт медиков: «Следы алкоголя…» Хм…

Сердюк поднял голову. В его потухшем взоре на какое-то мгновение мелькнуло недоумение. Но только на мгновение. И тогда я решил применить испытанный прием — начал задавать вопросы «по протоколу»: год рождения, место, национальность… Вопросы, на которые обвиняемые, даже самые что ни на есть молчуны, все же отвечают, а отвечая, незаметно для себя разговариваются. Так получилось и с Сердюком: на все вопросы он ответил равнодушным, тусклым голосом, пока я не дошел до последнего — местожительства. Этот вопрос мне пришлось задавать дважды.

— Нагорная, сорок, — услышал я наконец и удивился: моя улица! Правда, я живу в самом начале Нагорной, у Каланчи, а сороковой дом — это, очевидно, квартала два ниже… Но ведь я помню там все дома! Напряг память, отсчитал дома от начала по четному ряду до сорокового… Темно-синие ворота, три окна, обрамленные деревянным кружевом, куст сирени, густая смородина в палисаднике, над коньком крыши — затейливый, домик в миниатюре, скворечник…

— Скворечник сам вырезал? — неожиданно для себя, а еще, видно, более неожиданно для обвиняемого, спросил я, и Сердюк опять встряхнулся, в недоумении уставился на меня. — Просто храм, а не скворечник — на всей улице один такой.

— Сам, — глухо выдавил Сердюк и опустил голову.

Дальше он отвечал односложно: «да», «так», и только в конце, когда речь зашла уже непосредственно об аварии, разговорился. Но, в сущности, лишь повторил то, что я слышал от него утром: автоинспектор загородил дорогу, решил объехать…

— Почему вы не затормозили? Экспертиза ГАИ установила, что вы могли автомобиль остановить.

— Тормозил.

— Нет. Никаких следов торможения на шоссе эксперты не обнаружили. Вы ведь грамотный шофер, у вас второй класс, вы же отлично знаете, что в аварийной ситуации тормозят до юза. Так?

— Не помню.

«Не помню…» Каждый раз, когда надо отвечать правду, у них, у подследственных, отшибает память. Но я был рад, что у нас с ним дело дошло до этого сакраментального «не помню» — Сердюк все же вышел из «глухой защиты», разговорился. Теперь важно было заставить его думать, отвечать, сопротивляться. Раз сказал «не помню», значит, и объяснит, почему не помнит. Но весь дальнейший разговор мне испортил Нечитайло. Воспользовавшись паузой, он подошел ко мне, наклонился и сказал:

— Погибший владелец «Москвича» жил по Нагорной, сорок.

— Что?! — вырвалось у меня против воли. — Ты не перепутал?

— Нагорная, сорок, — повторил Миша в полный голос, и я понял, что он не ошибся: Сердюк мгновенно угас, ссутулился и полностью отключился от всего мира. Теперь уже, я понял, из него не выдавишь даже односложных «да» и «так».

И вдруг я словно прозрел: я же этого Сердюка знал раньше! Встречал на Нагорной, только выглядел он иначе — солидно, с орденской колодкой на пиджаке, и даже галстук носил. И не только Сердюка я знал, передо мной вдруг отчетливо ожило лицо погибшего владельца красного «Москвича»: высокий узкий лоб, серые умные цепкие глаза, твердый подбородок и такая характерная вдавленность висков, что раз увидев — на всю жизнь запомнишь. И я запомнил, но что-то случилось с памятью — осечка… А вот красный «Москвич» не помню. Хотя ведь видел, несколько раз видел издали, у сорокового дома, легковую