Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Так вы мне не ответили на вопрос: вы Комкова или Сердюк? — повторил я свой вопрос.

Старуха стояла у печи, скрестив руки на груди, и молча, в упор рассматривала нас. Причем обоих сразу. Как ей это удавалось — не знаю, но дело обстояло именно так.

— Сердюк, — разжала она наконец губы. — Капитолина Петровна.

— Здравствуйте, Капитолина Петровна, — поздоровался я, а Миша козырнул. — Вы уже, конечно, знаете, что случилось сегодня утром на вокзальном шоссе?

Старуха несколько мгновений продолжала нас изучать, а потом взмахнула руками, закрывая иссохшее, в морщинах лицо, которое вдруг перекосила судорога, следом за руками взметнулись края шали, и вся она — нескладная, сухопарая, словно сохнущая на корню черемуха, — затряслась от плача.

Выждав с полминуты, когда старуха начала сморкаться в шаль, я спросил:

— А кем вам доводится Комков?

— Никем, — отрезала старуха.

— Но ведь он у вас жил?

— Ну и жил. Мало ли кто у нас жил.

— То есть он у вас снимал квартиру?

Капитолина Петровна мой вопрос игнорировала.

— Послушайте, гражданка Сердюк, — повысил голос Миша. — С вами разговаривает следователь горпрокуратуры! Отвечайте на вопросы!

— Не надо, Миша, — остановил я его. И старухе: — Вы знаете, что Комков погиб в автомобильной катастрофе?

И опять несколько мгновений она осмысливала мой вопрос, а потом руки ее вместе с крыльями шали взлетели к лицу, и тело ее передернула судорога. Значит, знала.

— У Комкова есть родственники? Мать, отец, жена? — дождался я, когда она немного успокоилась.

— Мать есть, — ответила она. — О матери говорил.

— А где она живет?

— Не знаю. В Белоруссии, сказывал.

Капитолина Петровна отвечала отрывисто, неохотно, и это было не просто странно, а необъяснимо: такая неприязнь к Комкову?

— Где он у вас жил? Проводите, пожалуйста.

Повернулась по-солдатски на месте, через левое плечо, и пошла в глубь дома. Гостиная с круглым столом посредине и фикусами по углам, еще одна дверь… Открыв ее, старуха отступила в сторону, пропуская нас вперед.

Комната окном выходила во двор — в чужой, видно. Кровать с панцирной сеткой, шкафчик для одежды, письменный, довольно старый стол, полка с десятком-двумя книг, пара венских стульев… Обстановка, видимо, хозяйская, за исключением «Спидолы» и портативного магнитофона.

На удивление — никаких фотографий: ни на столе, ни на стенах. Еще большее удивление я испытал, когда стал рыться в бумагах погибшего: папки с чертежами, какие-то докладные записки, сметы, расчеты… Ни одного письма!

— Он что, не переписывался с матерью! — обернулся я к Капитолине Петровне.

— Были письма, — разомкнула тонкие бесцветные губы старуха. Но только для того, чтобы произнести эти два слова.

Были… А куда же сплыли? И я снова аккуратно, ящик за ящиком, стал перебирать содержимое письменного стола. И снова — с прежним результатом: книги, папки с чертежами, бумаги сугубо служебного характера. А может, письма он хранит где-нибудь в другом месте? Ну, например, в этом гардеробчике?

— Значит, вы хозяйка дома, а Комков — ваш квартиросъемщик? — снова обернулся я к старухе.

— Хозяйка, — еще раз разомкнула губы Капитолина Петровна.

М-да… Значит, надо приглашать понятых и все это описывать, иначе потом сам черт не разберет, где тут хозяйское, а где — Комкова. А вот как его мать разыскать…

— А вы не знаете, как звать его мать? Надо ее известить, Капитолина Петровна.

— Не знаю.

— А кто может знать? С кем Комков был в близких отношениях? Кто у него друзья?

— Не знаю.

Ничего она не знает. Или не хочет знать. Но это ее дело — не желать ничего знать о своем квартиранте. А мое — знать.

— Он не был женат?

— Не знаю.

Ну, это уж слишком!

— Но он же у вас жил, Капитолина Петровна! Как же вы не знаете, был ли он женат?

— Не знаю.

Ну и ну! Веселая история… Впрочем, не надо забывать, что и сам Сердюк на допросе вел себя примерно так же: «Да. Так», «Не помню»…

— Нечитайло, пригласите двух соседей — понятыми. Тут нам работы на весь вечер хватит, — попросил я Мишу. — Придется все описывать.

Он, козырнув, ушел, и тотчас, как только хлопнула входная дверь, в глубине двора яростным воем зашлась собака.

— Почему вы, Капитолина Петровна, не хотите нам помочь? — попытался я усовестить упрямую старуху — не может быть, чтобы она ничего не знала о своем постояльце! — Сколько он у вас жил — два года? Больше? И вы не знаете даже, женат ли он? Ведь кто-то должен наследовать его имущество… Или вы надеетесь, что оно достанется вам?

— Провались его имущество! — вдруг выкрикнула старуха. — Подавился бы он им — своим имуществом!

Вот как? Это что-то новое.

— Так почему вы в таком случае не хотите помочь следствию?

Старуха, словно израсходовав в крике все силы, сникла, натянула на нижнюю часть лица шаль и смотрела куда-то мимо меня. Только теперь, когда она, видимо, стряхнула с себя не свойственное ей чувство скованности, я понял, что не так уж и стара эта Капитолина Петровна: лет под пятьдесят — не больше. И была когда-то собой недурна…

— Понимаю, — попытался я приободрить ее. — Это большое горе: ваш муж уже не в таких годах, чтобы легко перенести заключение… Возможно, и надолго… Но вы поймите и другую женщину — мать Комкова. Ведь она потеряла сына, и потеряла совсем. Нелепая случайность, но в этой случайности и свои причины. Начальник рудника утверждает, что ваш муж раньше не пил. Это верно?

Молчит. Упорно молчит, хотя на этот вопрос следовало бы уже ответить.

— Вот видите, как обстоят дела… А