Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Жена, Миша, нашлась. Мы заберем только документы. Отпусти понятых.

Но те и сами все уже поняли. Так же тихо, как поздоровались, они пробормотали «будьте здоровы» или что-то в этом роде и, бесшумно прикрыв за собой двери, исчезли. Да, для нашей Губы не нужно ни радио, ни телефона, ни телевидения — все новости расходятся сами собой. Эпидемически. А тем более такие новости… Тесть задавил зятя! Впрочем, знают ли эти понятые, что их сосед Сердюк в лице своего квартиранта Комкова вчера приобрел зятя? Вчера… Пусть не знали, но о том, что Комков собирается жениться на Тасе, — об этом уж точно всей улице было известно.

В двери бесшумно объявилась Тася. Миловидная юная вдовушка… Не укладывается в голове. Вчера еще…

— Тася, — спросил я ее, принимая документы — в полиэтиленовом мешочке, — вы вчера были весь день дома?

— Нет, — сказала Тася.

— А поточнее?

Она, высморкавшись в платок — точь-в-точь как мать, короткими, отрывистыми фразами, повторяя отдельные, очевидно, важные для нее слова дважды, а то и трижды, стала рассказывать, как прошел вчерашний день. Самый счастливый… Да нет, не самый, конечно, счастливый, вот если бы была свадьба… Но все же. С утра она пошла в парикмахерскую — сделать прическу, потом позвонила Артему на рудник, он приехал за ней на «Москвиче»…

— Позвольте, Тася, — заметив, с каким изумлением разглядывает Нечитайло молодую Комкову, перебил я ее. — Это вы сегодня утром ехали на автобусе с вокзала и…

— Она, — уверенно сказал Нечитайло. — Вспомнил. Она блажила.

— Понятно. Продолжайте, Тася.

Тася, казалось, только сейчас увидела Нечитайлу, поглядела на него, глаза ее округлились от ужаса… Конечно, услышав его голос, она мгновенно вспомнила, как этот грубиян-инспектор оттаскивал ее от искореженного «Москвича», натирал ей снегом щеки. И все такое.

Тася вновь зашлась в беззвучном плаче — теперь от нее не добьешься ни одного слова. Да и пора ее оставить в покое — сколько можно терзать вопросами?

— Забирай, Миша, — показал я на папки на столе. — Поехали.

VI

Миша довез меня до прокуратуры.

— Все на сегодня? — деловито спросил он.

— Все, Миша.

— Пойдешь писать обвинительное?

— Больно ты скор.

Я забрал папки с чертежами и документами, кивнул Мише на прощание и открыл тяжелую, с подвесной гирей дверь в наш «судейский дом». В лицо пахнуло привычной смесью запахов: дрянной масляной краской, которой идиот завхоз решил покрыть панели средь зимы, залежавшейся бумаги — этот «аромат» неистребим, видимо, для всех «присутственных мест», табачного дыма и стойкой и тоже, видать, неистребимой вонью из туалетов в конце коридора.

Привыкнуть можно ко всему. А когда привыкнешь — все мимо тебя, ничего не замечаешь. Открываешь дверь, быстрым шагом пробегаешь по коридору, двумя-тремя прыжками одолеваешь скрипучую лестницу… Чего же ты застрял у окна, товарищ Зайцев? Когда-то, это было так давно, что уж точно в прошлом веке, ты стоял у этого окна и тоже удивлялся: столько проходит по этим коридорам людей — и страждущих, и жаждущих, и обреченных, а остаются… Одни страдания… Невеселое ты себе место все же выбрал для работы, товарищ Зайцев, — страдательное. Но тогда, «в прошлом веке», тебя у окна на первом этаже распирало от счастья: вот-вот сверху должна была спуститься Галочка… «Страдаешь, Валька?» — «Страдаю». — «А почему смеешься?» — «От страданий…»

А может, не стоит подниматься? Уже шесть, «судейский» дом затих, только уборщицы шаркают швабрами, выметая из углов сотни окурков. Кто тебя ждет? Что тебя ждет… Ах да! Ты ведь обещал сегодня получить киндермат. Детский мат. Раз «дядь Валя» дал слово — надо держать.

Вот только, Сашок, заброшу в следовательскую эти папки, хотя — для чего они мне? Надо бы сразу отвезти Мише их на рудник. А я вот… Что-то, Сашок, я в последнее время стал медленно соображать. Работать вроде стал лучше, быстрее, а вот соображать… Телефон! Длинные настойчивые гудки междугородной. У телефонов тоже свои голоса — звонит мой, я не могу ошибиться… Где же проклятый ключ?

— Междугородная? Абонент семь — семьдесят пять. Вы мне сейчас звонили? Как нет? Я сам слышал длинные звонки, но не… Ах, из Рудянки! Опять пустой номер… Нет, это я не вам. Извините.

Из Рудянки, конечно, звонил мой младший коллега. «Валентин Александрович? Это Никонов вас беспокоит, я опять зашился. Столько, знаете, писанины… Можно мне продлить командировку еще на пару дней? Вы без меня справитесь?» Можно, Алеша, справимся. Вот только в известность надо ставить не меня, а начальство, — опять ты, Алеша, проявил излишнюю деликатность. А у начальства рабочий день кончился полчаса назад. Начальство есть начальство, всегда придерживается строгого регламента и порядка. Во всем. Даже в питании…

А начальство, оказывается, ждало меня.

— Звонил Никонов. Просит еще пару деньков.

— Знаю, — невольно вздохнул я, отлично понимая, что последует за этим.

— Придется в Шайтанку ехать тебе.

Как чувствовал!

— Я не закончил следствие по дорожному происшествию.

Но Волошевский и сам мастер.

— Разве там есть какие-то неясности?

— Да как сказать… В любом деле всегда остаются ведь какие-то неясности.

— Но ты же был сам на месте происшествия! — чуть повысил голос Волошевский. — Я тебя и подключил сразу, чтобы ты потом не копался. Материалы с собой?

— В следовательской.

— Можно ознакомиться?

— Почему можно? Раз хочешь…

Я принес папку с постановлениями, актами и протоколами допросов. Он внимательно прочел лишь акт ГАИ и поднял вопрошающий взгляд:

— Чего здесь не хватает?

— Протоколов допросов свидетелей. Фотографий…

— Я не об этом. Для доказательства чего не хватает?

Я пожал плечами: что за детский вопрос?

— Потерпевших не допрашивал?