Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Следователи не крадут, — ответил Сашка.

— Хм… Это так. Но мама все же права!

— Ты вчера весь день ходил в моей шапке, — напомнил мне Сашка, и я вынужден был беспомощно развести руками: что верно, то верно. Ага, вот почему Нечитайло бросал на меня такие косые взгляды!

— У обвинения аргументы исчерпаны. Отпусти его, Маша.

Маша заколебалась. Я ее понимал: глупо, разумеется, ходить по городу в шапке, у которой от меха остался один смех. Но что поделаешь! Если я, скажем, пойду и куплю себе новую шапку, Сашка так разобидится… Нет, это тоже не выход.

— Отпусти, Маша, — попросил я. — Мы потом с ним договоримся.

Они ушли вместе. В одну школу. Только Сашка в первый класс, а Маша — в третий. Или она уже ведет четвертый? Вот память!

На столе меня ждал царский завтрак: жареная колбаса с капустой, оладьи, кофе… Бог мои, за что все это? Калиф на час…

Но не паясничай. Ешь и радуйся, что тебя здесь любят. И отплати тем же. В конце концов, если и есть что на свете, стоящее благодарности, так это Машина забота о тебе, чурбан. Но как она вчера нарядилась! Есть все же что-то такое в женщинах, что, очевидно, сильнее их самих. Ведь видел же, каких усилий ей стоило прийти ко мне в этом импортном халате, губы даже покусывала от страха, что произведет смешное впечатление. А все равно пришла и показалась: идет? И ведь идет — вот что интересно. Как будто впервые увидел Машу — даже при Иване не помню такой… Загадочной, что ли? И особенно красная лента… Странно. Шелковая полоска, пустяк, можно сказать, а Маша совсем другая. И взгляд какой-то другой стал… К себе прислушивается Маша? Да, наверное, в себя заглядывает: что это там, внутри Маши, творится? И вдруг блеснет подведенными тушью глазами (а сегодня чуть-чуть, но все же подтенилась?) в мою сторону — как лучом фонарика… Ай да Маша! Наша Маша стала краше… А, черт! Стихами заговорил.

И стал я «закруглять» дорожное происшествие: допросы, допросы… Но однажды пришел и вижу: на моем столе записка — от самого прокурора:

«Валентин Александрович! Убедительная к вам просьба: сдайте, пожалуйста, дело по дорожному происшествию как можно быстрее. Командировку в Шайтанку я вам подписал — возьмите, пожалуйста, документы у Андрея Всеволодовича. Бурков».

Такие вежливые приказы может, видимо, писать один Бурков. Но от этого они не становятся легче — знаю по опыту.

Я разыскал в приемной курьершу, попросил принести из лаборатории мою фотопленку и снимки столкнувшихся машин, затем позвонил в морг, патологоанатому, и затребовал акт о причине смерти Комкова… А акт, разумеется, не готов. И тем не менее я сел писать обвинительное заключение. Материалов набралось уже довольно много — Волошевский прав, можно смело сдавать в суд. Дело настолько убедительное, что… И все-таки ни черта не ясно. «Все смешалось в доме Облонских»: хозяйка, квартирант — зять, убийца — тесть… Кто же все-таки этот Комков? И я снова стал изучать бумаги бывшего главного инженера рудника. Но ничего, кроме истории превращения рудника в фабрику сухих красок, не нашел. За этим делом меня и застал Степанов — глава загадочного предприятия, где, как он выражается, все «не того»: и штаты, и финансы…

Степанов быстро подкатился ко мне, поздоровался за руку, откатился назад, к двери, в одно мгновение разделся, пригладил русые вихры на макушке, которые, как большинство лысеющих мужчин, не исключая и «пома» Волошевского, зачесывают не вдоль, а поперек, маскируя проплешину, потом снова подкатился к моему однотумбовому столу и деловито осведомился:

— Изучаете? Интересно, интересно, что скажет по этому поводу прокуратура…

— Что вы мне все время говорите загадками? — разозлился я. — В чем вы видите криминал — в этих документах?

— А вы? — быстро, вопросом на вопрос, ответил Степанов.

— Я не вижу. Акты ревизии утверждают, что на фабрике все нормально, а вы чего-то боитесь. Да не только вы. Как я выяснил, ваш главный инженер тоже как огня боялся фабрики!

— Бывший главный, — вздохнул Вениамин Вениаминович. — Бывший, дорогой товарищ следователь. Это была такая голова!.. Крупного масштаба голова. Что я без него буду делать? Завалю все, ей-богу, завалю.

Вытащил из кармана брюк огромный и довольно грязный платок и шумно высморкался. Он вообще вел себя в следовательской как дома — просто на удивление непосредственный человек! Я едва сдерживал улыбку, наблюдая, как он бурно и живо реагирует на мои слова — все так естественно, безыскусственно, а вместе с тем все фальшиво. Так бывает, когда актер уж слишком хочет добиться на сцене реализма.

— Ну ладно, товарищ Степанов, — заставил я его сесть. — Давайте решать ваш кроссворд.

— Давайте, — живо согласился — причем весьма заинтересованно, вот что странно! — мой гость. — Прокуратуре мы должны доверять целиком и полностью. Все, что знаю, — вам. Готов. Спрашивайте.

И я начал спрашивать. Вытаскивал один документ за другим — все по возможности предварительно разложил по датам, а Степанов комментировал.

— Что значит закрыть три карьера и шесть шахт? — возмущенно подскочил на стуле Степанов — я в это время в который уж раз перечитывал приказ о ликвидации рудника Верхнегубинского комбината. — Я понимаю, что сейчас все экономисты помешались на прибыли, рентабельности!.. Я все, все понимаю. Если бы такой приказ был издан, скажем, в Америке… Все ясно! Тысяча двести горняков остались без работы — никого не волнует, как они будут жить, где жить и все остальное. Капитализм есть капитализм. Волчья система — понятно всем. У нас такого быть не может — это тоже всем понятно: курсы по переподготовке шахтеров на шихтовиков, машинистов — на крановщиков, крепежников — на строителей… Все предусмотрено, все до единого тысяча двести-человек получить должны и новую профессию, и новую должность и все остальное. Теоретически. На бумаге.

— А на деле?

— А на деле, — опять подскочил на стуле Степанов, — разве у металлургов, у доменщиков, сталеваров и так далее, — разве у них есть