Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— И ничего больше не помните? Как произошла авария?

Пузанев написал: «Он сказал».

— А что он сказал?

Пузанев опять отрицательно покачал забинтованной головой. Не расслышал?

— Да…

Я глянул на часы. Время я, конечно, просрочил.

— Подписать можете?

Подписал. Я хотел ему зачитать, но он покачал головой: не надо.

— А если я оставлю бумагу, вы мне сможете написать, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Сердюком? Вы же говорите, что хорошо с ним знакомы?

Закрыл в знак согласия глаза. Да.

— Вот и отлично. Ручку я вам тоже оставлю. Пишите подробней, не стесняйтесь. Ваши показания могут оказаться важными, понимаете?

Надо мной уже стояла няня.

— Совесть надо поиметь, товарищ следователь. Больному днем такую операцию сделали, а вы его мучаете. Совести у вас нету.

— Все, все, ухожу. Значит, мы договорились, Олег Николаевич, как станет получше, напишите? Выздоравливайте.

Из больницы я вышел усталый и раздраженный. Чего добился? Нужен суду протокол как собаке пятая нога! Впрочем, тот факт, что Комков был зол, вел машину, оборачиваясь назад, для облегчения участи Сердюка… Ах ты, черт! Значит, Сердюк был знаком — и хорошо знаком! — и со вторым потерпевшим? Вот так устроил аварию…

А автобуса нет и нет. Бедный Сашок! Сегодня-то ты все же в «дядь Вале» разуверишься — это точно. Девять пятнадцать… Может, уж не ездить? Да нет, раз дал слово… Девять двадцать…

К Телегиным я явился без четверти десять. И застал такую картину: Сашка ревет, Маша ревет, а около них кудахчет Машина мать — Галина Васильевна.

— Ох! — всплеснула она руками. — Явился, ирод. Чего наобещал парню шахматы?

И все встало на свои места: Сашка бросился в «мою» комнату — за шахматами, Маша пошла умываться, а Галина Васильевна заторопилась домой.

— Вот ирод! — бурчала она в прихожей: — Наобещает с три короба, тут война прямо, а ему хоть бы что. Разгуливает, поди, по девкам…

— Да следствие вел, Галина Васильевна! — взмолился я. — В больницу ездил!

— Часы-то имеешь? — не унималась бабка. — Как теперича я доберусь до дому?

А Сашка сиял. Мы сидели с ним на диванчике, во искупление вины я отказался от белых, Сашка, обдумывая очередной ход, старательно облизывал кончиком языка верхнюю губу, а я ломал голову: как бы это мне сходить так точно, чтобы немедленно получить мат?

Пришла Маша. Улыбается. Тоже довольна.

— Есть хочешь?

— Хочу, Маша, честно признаюсь. Как с утра утку поел…

Но тут я вспомнил о разговоре с Волошевским, и настроение у меня мгновенно испортилось. Настолько испортилось, что я сделал как раз тот самый ход, вслед за которым раздался ликующий вопль Сашки:

— Ша-ах!

— Какой уж там шах, — пробормотал я, окинув взглядом позицию. — Чистый мат.

— Нечаянно, — заканючил Сашка — очень уж ему не хотелось кончать игру и идти спать. — Я шах хотел сделать…

— А поставил мат. Спать, Сашок-победитель! — скомандовал я, сбрасывая шахматы. — Сегодня тебе за победу полагается шоколадка.

— А где? — оживился Сашка.

— В пальто, в правом кармане.

Сашка убежал.

— Зачем ты отдал ему свою шапку? — укоризненно сказала Маша, покачав головой.

— А мы махнулись, — бодро ответил я. И фальшиво.

Маша усмехнулась — невесело так, грустно усмехнулась.

— Так ты будешь есть?

— Буду, Маша. — Я попытался сохранить независимый оптимизм. — С часу во рту ни росинки.

Сашка затащил меня к себе — в общую их с Машей комнату, я посидел с минуту у его кровати, потрепал вихры на затылке…

— Спи, Сашка. Мне надо с мамой поговорить.

Маша ждала на кухне. Мы пили чай — крепкий, отличный, индийский, Маша, поглядывая на меня со смущенной улыбкой, подкладывала то колбасу, то сыр; на кухне было тепло, уютно, и мне было чертовски хорошо.

— Две недели не был, — сказал я, не выдержав томительного молчания. — Забыл уж, что есть на свете такой роскошный чай.

— Восемнадцать дней, — поправила Маша машинально. И покраснела.

Но я не стал уточнять, кто из них — она или Сашка — считал эти восемнадцать дней. Какая разница? Надо что-то решать, а как — ума не приложу.

И я набрался духу:

— Понимаешь, Маша, такая дурацкая история… Я, понимаешь, проговорился в прокуратуре, что Сашка мне отдает свою комнату, ну вот начальство теперь и выясняет, когда я переберусь к вам и все такое. Так сдашь мне комнату?

Маша усмехнулась:

— Сколько уж можно сдавать тебе комнату?

— Ах да! Все равно. Мы уж с тобой сие дело обсуждали… Так что мне ответить начальству? Начальству нужна моя комната. Хотят отдать заводу в обмен на какую-то другую, которую можно объединить еще с одной комнатой… Сложная, одним словом, ситуация.

Маша вздохнула:

— Ну и отдай! Зачем она тебе? Я внесу тебя в ордер — живи. А если Галочка приедет — живите с Галочкой.

— Ну что ты, Маша! О чем ты говоришь!

Маша пожала плечами. Ей этот пустой разговор надоел — понятно.

— Завтра опять уедешь в командировку? — спросила она. — Сашка интересовался…

— Завтра? Завтра еще, наверное, нет. А вот послезавтра… В Шайтанку дан приказ, Маша.

— Я белье тебе положила на диван. Сам постелешь?

— Сам, конечно, — поспешно согласился я. — Что, рук у меня нет?

— Так когда будешь сдавать комнату? — помолчав, спросила Маша, помешивая ложечкой давно остывший чай. — До отъезда в Шайтанку?

Эх, Маша, Маша… Хороший ты человек, Маша. И Ивана ты любила, несмотря на все его вывихи… Нелепо все, Маша, страшно нелепо. И о Галочке, выходит, тоже помнишь? Эх, Маша, Маша…