Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

лишние ставки? А? Но не это главное. Кому это вообще надо — такая переквалификация? Человек, понимаете, товарищи, двадцать лет вкалывал в горе, в шахте, профессор своего дела, зарабатывал по двести пятьдесят, а тут — на тебе: садись за парту, учись на шихтовика или там подручного сталевара — это в сорок-то лет?! И с двухсот пятидесяти — на сто двадцать. А? Вы бы согласились на такую переквалификацию? Да он, может, рожден забойщиком! А инженерам что делать? Новый институт кончать?

— Но ведь насильно переквалифицироваться никто заставить не может?

— Да, да! Совершенно верно! Не хочешь переквалифицироваться — оставайся шахтером. Но в другом месте — не в Верхней Губе. А если мы хотим жить в нашей Верхней Губе? Знаете, сколько у нас из этих тысячи двухсот живут на казенных квартирах? Всего около трехсот. А остальные? А остальные имеют свои дома, свои усадьбы, свои сады. Куда все это девать? Продать? А кому? Кто захочет жить в нашем горняцком поселке — за пять километров от центра города? Бросать дома? А на новом месте, скажем в той же Рудянке, строить новый? А на какие, извините, шиши?

— Ну, хорошо, я все понял. Действительно проблема.

— Но это еще не все! — все-таки не выдержал, пробежался до двери Степанов. — А если у меня здесь, в Верхней Губе, жили деды и прадеды? А если у меня, скажем, на кладбище три-четыре могилы, за которыми я должен ухаживать? Это же только безусой молодежи трын-трава. А нам, людям в возрасте? Эге… Корни наши там, на кладбище.

Или вот, возьмите, например, семью Трегубовых — отец и два сына. С одним вы знакомы — с Иваном. Он вас привез ко мне. Так вот, что значит для Трегубовых закрыть рудник — они тоже, кстати, живут в поселке. С виду вроде не пострадают: сам на пенсии, старший сын — шофер, младший — школьник… А дом? Дом у них такой — на семь тысяч потянет! Да сад при нем на шесть соток — доход тоже немалый. Да еще второй сад, коллективный, наш же, «Горняк». А что будет, если рудник закроют? Какую тогда цену будет иметь трегубовский дом? А никакой. Понимаете?

— Понимаю. — Я уже держал в руках второй документ. Ответ из Министерства стройматериалов. — Значит, вы стали искать пути спасения рудника…

— Да, да! — подскочил Степанов. — Вот именно: пути спасения рудника. Как вы точно подметили! А чего его спасать — рудник-то? Руда есть? Есть. Добывать ее можем? Можем. Вот я и написал в «Экономическую газету». Объявление. Кому, мол, нужна высококремнистая руда на шихтовые присадки — по рубль восемьдесят копеек за тонну. Извольте, продадим, наладим еще снабжение. Дурак был, дурак! Кому нужна такая дорогая руда? Конечно, никому! И вот тут-то мне как манна небесная и свалился-на голову Артем Комков.

Является однажды такой длинный и худой молодой человек и говорит: «Вам нужны техники-механики?» Ну, думаю, что это он — издевается надо мной? У меня, понимаете, на руднике до приказа по ликвидации хозяйства было двести пятьдесят итээровцев, а сейчас — сорок. Все разбежались. Как крысы, извините, с тонущего корабля. Заявление на стол — и баста. Кому охота работать на бесперспективном, больше того — на закрытом руднике? Из дирекции я остался один — вот дожил! А тут является молодой человек и без всякого юмора спрашивает: «Вам нужны специалисты по строительству и монтажу?» А? Как вам нравится? Мне приказано в годичный срок демонтировать четыре шахты, а две законсервировать. А тут является молодой человек…

— Ясно, ясно. Что дальше?

— А у этого молодого человека, оказывается, голова министра! «Зачем, — спрашивает меня, показывая мне на мое объявление в «Экономической газете», — ставить себя в глупое положение? Вы ведь пытаетесь продать вместо руды отличную краску. Это же неумно, не по-хозяйски». Ага? Как вам нравится? А я даже не оскорбился. «Какая краска? — говорю ему. — О чем речь?» А он мне в ответ: «Я об охре говорю. Охра — это ведь закись железа!» Ага… И показывает мне два пакетика: «Определите, в каком магазинная охра, а в каком осадок на желобах промывочных машин». А как я, извините, определю, если это одно и то же? А? Вот голова — додумался! Вот и написали мы в «Экономическую газету» письмецо: так, мол, и так. Верхнегубинский железный рудник имеет возможность давать государству сто — сто пятьдесят тысяч тонн охры в год. Сообщите, какая потребность в этой охре по стране.

— Ну и какая?

— Двести пятьдесят тысяч тонн хоть сейчас давай! — воздел Степанов руки в ликующем вопле. — Но это еще не все! Дня через два-три после того, как мы получили эту бумагу, — ткнул он пальцем в документ, — приходит Артем Владимирович ко мне с папкой, раскрывает и говорит: «Областное научно-техническое общество черной металлургии проводит конкурс на лучшую научную работу. Почему бы вам не послать на этот конкурс вот такой проект?» И разворачивает передо мной…

— Вот этот проект? — положил я перед Степановым одну из папок, которые вчера забрал из дома Сердюков.

— Во, во! — обрадовался Степанов, одним движением развязал тесемки, выхватил из пачки чертеж, развернул передо мной, затем выхватил еще несколько машинописных листков — «Пояснительная записка к проекту сухих красок Верхнегубинского рудника…» — Представляете? Все сам — Артем Владимирович. Моя тут подпись — только так, для солидности. А проект весь его, весь! По ночам работал — вот человек! Был человек… — вдруг вспомнил он про аварию и мгновенно скис. Но вскоре, переломив себя, стал объяснять, что изображено на чертеже: цех охры, цех мумии, склады, железно дорожные пути…

— И вы все это построили?

— Все! — с гордостью подтвердил Степанов. — А как же? На областном конкурсе наш проект взял первое место! Ого! Вот голова у парня… Так это еще не все! Знаете, сколько он написал статей в «Верхнегубинский рабочий»? Конечно, опять для веса, для солидности, подписывал вместе со мной… Но какие заголовки! «Это же деньги!» Это он о наших, бросовых рудах. «Громадная перспектива!» Это он о нашем проекте — когда тот получил первую премию. «Комплексное использование местных руд». И так далее. Вам понятно, зачем мы использовали местную печать?

— Готовили общественное мнение?

— Не совсем. Хотя было и это. Но главное — вселить в горняков дух уверенности: наш рудник — дело не пропащее. Выгодное! У вас, товарищи горняки, есть перспектива