Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Похвально, — сказал Виктор Михайлович. — На этот раз вы просто рекорд поставили. Раньше я думал, так оперативно и четко может работать только Андрей Всеволодович. А что это у вас? — спросил он, указывая на комковские папки.

— Да вот…

И я как можно короче рассказал о руднике, который превратился в фабрику сухих красок.

— А, — сказал прокурор, — мне эта история известна. Директор комбината Абрамов года два назад советовался, что ему делать с этим «колхозным самстроем». Должен признаться, Валентин Александрович, меня этот «самстрой» тоже в свое время озадачил, и я чуть было не посоветовал Абрамову прикрыть его.

Но не прикрыл… А если прокурор не нашел оснований для ликвидации «колхозной самодеятельности», значит, их там и не было.

— Так что, Валентин Александрович, завтра из Рудянки возвращается ваш младший коллега?

Это был намек. Никонов возвращается все-таки (несмотря на просьбу продлить командировку?) из Рудянки, а Зайцев должен отправиться в Шайтанку. Ясно-понятно.

— Сдайте дело Андрею Всеволодовичу и отдыхайте, — с улыбкой пожал мне руку Бурков. — Хлопотная у нас профессия, верно?

К Волошевскому я пошел без комковских папок. Все ясно-понятно, если уж прокурора они не заинтересовали… А почему, спрашивается, эти папки не дают мне покоя самому?

— Что-то ты бледно выглядишь, — посочувствовал Волошевский. — Впрочем, ты опять имел дело с покойником… И не впервые, а все равно выматывает нервы: был человек — и нет человека. Понимаю. Вот твои документы, — вынул он из стола командировочное предписание. — В основном я тебя в шайтанские дела посвятил, а детали — на месте. Командировка на две недели. Должен успеть.

— Это на три дела? — удивился я.

— Так дела-то уже по два месяца тянутся, — опять сочувствующе улыбнулся Волошевский. — Да и попробуй теперь попроси у прокурора лишнюю неделю, когда ты такой рекорд установил с этим дорожным происшествием.

— С твоей помощью! — напомнил я ему, как он меня подстегивал.

Волошевский рассмеялся:

— Ладно, застрянешь — звони. Продлим.

Он любит в мелочах решать за прокурора. И еще любит проявлять заботу о подчиненных.

— Тебе не нужна помощь… То есть, — поправился, — тебе, я хотел сказать, не понадобится помощь в переезде?

А глаза при этом смотрят настороженно (это при такой-то дружески разлюбезной улыбке!), выжидающе…

— Скажи, пожалуйста, кому ты готовишь квартиру? — с плохо замаскированным бешенством, охватившим меня при одном только упоминании о комнате, спросил я «пома».

— Ладно, Валентин Александрович, — тотчас согнал с лица улыбку Волошевский, — не придумывай больше, чем есть на самом деле. Я только выполняю приказ прокурора.

— Приказ выставить меня из комнаты?

Волошевский даже подтянулся, сидя в кресле. Задел-таки я его за живое, задел.

— Я думал, что за эти три года ты поумнел, — бросил он небрежно, даже чересчур небрежно — не дай бог, подумаю еще больше, чем есть на самом деле!

— Ты имеешь в виду три года, которые ты сидишь в этом кресле?

Я понимал, что напрашиваюсь на ссору, — нельзя так разговаривать с Волошевский. Обидчивый он у нас. Такой обидчивый, что все его обиды ощущаешь на собственной шкуре… Но сколько можно?

— Я имел в виду, — побледнел, разволновавшись, «пом», — три года, которые ты имел в своем распоряжении… — совсем заговорился: имел, имел… — чтобы немного повзрослеть.

Ах, вот оно в чем дело! Намек на Галочку… Знает ведь, чем меня можно прихлопнуть, как муху.

С минуту я сидел и в самом деле словно оглушенный, потом достал из кармана бумажник, из бумажника — ордер на комнату и паспорт. Встал, положил ордер с паспортом на стол и вышел, ощущая в голове тупую боль.

У следовательской на диване сидел Миша Нечитайло. Увидев меня, встал, козырнул и протянул руку.

— Здравствуй, Миша. С чем пожаловал? Опять отстранили от работы?

Миша покрутил головой: нет. Вынул из планшетки какое-то письмо и протянул мне:

— Нашли в разбитом «Москвиче». В «бардачке» лежало.

Я с недоумением посмотрел на адрес: «Белорусская ССР, Бобруйский район… Комковой…» Комковой? Ах да, в Белоруссии у Комкова мать.

— Зачем оно теперь? Отправь.

Миша вытаращил глаза:

— Как отправь?

Только тут до меня дошла вся нелепость моего приказа: письмо с того света…

— Ладно, Миша, оставь. Придумаю что-нибудь.

И вдруг, когда он, вновь откозыряв, уже пошел по коридору, сообразил:

— Постой, Миша! Ты мне не поможешь перебросить манатки на новую квартиру?

Миша расцвел:

— Хиба Нечитайло нэ може? Нечитайло усе може!

Нечитайло действительно «усе може»: семитонный самосвал пригнал к дому. А вещей у меня… Два чемодана, пара лыж, постель, пара стульев, сотни полторы книг… Остальное можно подарить Волошевскому.

Больше всего мороки было с книгами. Нечитайло с моим переездом устроил такой тарарам! Заставил таскать вещи не только шофера самосвала, но и моих соседей — да все с шутками, с прибаутками. И ехал я на свое местожительство с почетным эскортом — словно заморский принц: впереди, разгоняя встречные машины, младший лейтенант Нечитайло, в белой каске на желто-синем мотоцикле, а сзади — самосвал, в железном кузове которого кувыркались связки книг, два чемодана, два стула и пара обшарпанных лыж. В конце концов уже у въезда в привокзальный поселок я не вытерпел, остановил сигналом чересчур ретивого моего опекуна и послал его ко всем чертям с его эскортом — не хватало еще с такой помпой въезжать к Телегиным!

— Есть! — неожиданно расплылся Миша в широкой улыбке. — Уберусь ко всем чертям. Понимаю: сам месяц назад переехал по женскому делу…

Что с него возьмешь!

На мое счастье, Маши дома не было: вещи перетаскивали с Сашкой. Сашка пыхтел, по каждой мелочи давал уйму советов — куда поставить стулья, как расположить книги, куда девать летнюю обувь… А потом сказал:

— Уф! Проголодался аж.

И я вспомнил, что с утра