Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Мы с ним умылись и двинулись на штурм кухни. Но тут явилась Маша — раскрасневшаяся с мороза, веселая, шумная!..

— А ну — брысь из кухни! — приказала она.

Весь вечер мы с Сашкой возились в «моей» комнате, раскладывая на табуретках, на подоконнике и просто на полу книги. А Маша возилась на кухне, бегала по всей квартире, гремел истошно телевизор, и Сашка каждые пять минут докладывал, что там идет — по телевизору. Мне было и смешно, и грустно немножко. И хорошо. Покойно.

В девять вечера Маша скомандовала:

— Сашка! В ванную!

Сашка без лишних разговоров и не канюча, как обычно, удалился в ванную, а Маша, неожиданно вздохнув, сказала:

— Ну вот… В доме появился мужчина.

Она сидела на краешке дивана-кровати, ее волосы, как вчера, были у лба перехвачены широкой красной лентой, Маша покачивала головой и хмурила брови, но хмурость у нее не получалась. Получалось скорее наоборот. И я понял, что что-то должен сказать в ответ на ее «в доме появился мужчина». Но сказать не успел, так как раздался звонок, Маша вскочила и унеслась в прихожую. А через мгновение оттуда донеслось:

— Валентин! Это к тебе!..

Ко мне?! Вот так номер… Как ко мне? Кто и откуда знает, что я теперь живу здесь? Разве что мой шеф — Волошевский…

— Здравствуйте, товарищ следователь.

Передо мной стояла пожилая женщина в довольно поношенном черном пальто, в пуховой и тоже изрядно поношенной шали, в подшитых валенках… Ба, да это же нянечка из девятой палаты!

— Вот! — сказала нянечка, протягивая трубку из бумаги. — Извините, если задержала. Пришлось на второе дежурство остаться, моя подсменная не вышла. А в прокуратуре вас уже не было.

— Все правильно, — обрадовался я, хватая бумажную трубку. — После обеда меня в прокуратуре не было. Только кто вам сказал мой адрес?

— Как кто? — без всякого удивления спросила в свою очередь нянечка. — А ваш, стало быть, начальник.

— Так, так… А как он себя чувствует — ваш больной? Ему лучше?

Нянечка сокрушенно покачала головой:

— Ой, милок, не лучше, а хуже. Температура поднялась, не ест, не пьет… Завтра, по всему видно, снова операцию будут делать.

— Это плохо, — огорчился я, — надо же! Приехал человек заключать договор, а попал в больницу. А адрес вам, значит, так и назвали вот этот?

Нянечка, покивав и попрощавшись, ушла. Но какая, однако, уверенность у моего шефа! Прямо сюда, к Телегиным, и направил.

— Ты что, старушку так отпустил? — удивилась Маша. — Надо бы с мороза хоть чаем ее напоить!

— Правда, Маша. Вот балда! Столько времени добиралась сюда…

Но все это я говорил машинально. А сам в это время лихорадочно разворачивал бумажную трубку: один пустой листок, второй, третий… Он что, смеется надо мной? Четвертый, пятый… Из трубки выпала ручка. Седьмой, восьмой… На самом последнем была написана всего одна фраза: «Я вспомнил, что сказал Комков перед аварией: «Это он». Да? Очень интересно. А о чем я, черт бы побрал этого командира, просил написать на этих самых пустых листах бумаги? Я просил, черт побери, этого командира написать о том, как и при каких обстоятельствах он познакомился с Сердюком! А он мне… «Это он». Кто он?

Я так разозлился на Пузанева, что решил немедленно ехать в больницу. Понимал, что глупо, что никто меня, даже невзирая на мое удостоверение с гербом, не пустит в такой поздний час к больному, у которого высокая температура. Понимал, но преодолеть свое желание или злость — бог его знает, что это было! — не мог.

Остыл я только уже в автобусе. Остыл настолько, что понял: если меня к Пузаневу и пустят, то ничего вразумительного я от него в таком состоянии не добьюсь. И тем не менее я добрался до больницы, добрался даже до дежурного врача и только в ординаторской убедился, что приехал напрасно: Пузанев бредил, возле него уже третий час сидела медсестра, положение было по-прежнему тяжелым.

Я извинился, прошел в гардероб, оделся, вышел на морозный воздух… Дурак! Что ты треплешь нервы себе и другим? Но в следующее мгновение: почему же он написал именно это? «Это он». Так важно? Важнее даже показаний о том, как и где, при каких обстоятельствах они познакомились? Не может быть… Не может быть? Но я ведь именно об этом и спрашивал его! «И ничего больше не помните? Как произошла авария?» И тогда Пузанев написал: «Комков сказал». Но что может сказать человек за мгновение до своей смерти? Комков же видел, с какой скоростью несется на него КрАЗ, он же пытался остановить «Москвича», но слишком вяло тормозил; он мог бы рвануть руль вправо, и удар КрАЗа в этом случае мог прийтись на багажник, но даже не пошевелил рулем! Почему? Почему мне это не пришло в голову раньше? «Это он». И не крикнул, а сказал. Сказал спокойным… Обреченным? Да нет, нет, не увлекайся. Но все же не крикнул ведь! Понял, что… Что же он понял? Да нет, это ты, безмозглая дубина, должен понять, что тут-то самое главное. Тут. Но что именно? Только бы ты, командир, выкарабкался из этой передряги, и мы бы дописали с тобой остальные восемь страниц…

И вдруг я понял, что стою перед знакомыми воротами. Поднял голову — так и есть: над домом, словно маленькая копия его, торчал на шесте скворечник. А в доме тихо, темно…

Я долго стучал. И собака, заходясь от лая, перебудила всех товарок в радиусе двух кварталов. Потом женский голос с испугом спросил:

— Кто там?

— Вы мне нужны, Таисия Тимофеевна. Из прокуратуры.

Еще с минуту ждал под собачий концерт и вновь услышал у самых ворот, по ту сторону:

— Это вы?

— Это я, Тася. Откройте, мне надо срочно с вами переговорить. Речь идет о вашем отце. Мне кажется, можно кое-что поправить. Если я только не ошибаюсь. Понимаете?

Кажется,