Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Все-таки завода?

— Завода, дорогой Валентин Александрович, завода.

— А фабрика красок?

— Цех ширпотреба, Валентин Александрович. Два участка: тридцать рабочих на одном и пятьдесят с хвостиком на другом.

— Участки, дающие заводу прибыль около миллиона рублей? Сущий пустяк, Владимир Владимирович, верно?

Островников озадаченно поглядел на меня, хмыкнул… Но все еще улыбался.

— Да что-то… так, с полмиллиона, видимо, будет.

— Да что вы! — удивился я. — А по моим сведениям — так все восемьсот семнадцать тысяч с хвостиком. Неужели меня неправильно информировали?

Островников слегка покраснел.

— Хм… Возможно. Я хоть и экономист, но так помнить все цифры…

— М-да? Но почему у нас с вами такая разная информация о рентабельности фабри… простите, деятельности цеха ширпотреба?

— Да как вам сказать…

— А можно мне сказать?

— Ради бога!

— Если бы я был на вашем месте, Владимир Владимирович, у меня бы, возможно, сорвалась с языка та же цифра — полмиллиона. Я вас понимаю: неуютно как-то чувствуешь себя, когда вся рентабельность такого огромного комбината… простите, завода, как Верхнегубинский, держится на производстве какого-то чепухового цеха ширпотреба… Еще три года назад, если мне не изменяет память, комбинат получал от государства дотацию для покрытия убытков что-то около восьмисот тысяч рублей. И вдруг выясняется, что Верхнегубинский завод, перейдя на новые экономические условия, чуть ли не мгновенно из «планово-убыточных» предприятий перешел в рентабельные, доходные! Причем самое удивительное (для руководителей треста Уралчермет прежде всего), что для такого поистине волшебного превращения Верхнегубинский завод не потребовал ни копейки на модернизацию, на реконструкцию основного оборудования! Чем не чудо, Владимир Владимирович?

С лица Островникова игривая улыбка сбежала окончательно. Он вздохнул, обогнул стол и сел на край — прямо на бумаги.

— С вами, Валентин Александрович, опасно иметь дело. У вас такая феноменальная память! Вы помните мою лекцию?

Ах, вот кто нам читал лекцию об экономической реформе! Все правильно: лекцию читал экономист Островников. Только одет был иначе — попроще, да и прическа была другой.

— Помню.

— Тогда чем вы недовольны, Валентин Александрович? — театральным жестом развел руками Островников. — Или готовите новый суд?

— Готовлю.

— А в чем наше несчастье на этот раз?

— А может, счастье? Никак не мог понять: почему директор так легко примирился с отказом Степанова выполнять его приказ о ликвидации рудника? Но вы правы, я ведь в самом деле хорошо помню вашу лекцию, Владимир Владимирович: «Теперь, при новых экономических условиях предприятий главным движущим рычагом становится прибыль…» Какое имеет значение, каким она способом добыта, не так ли? А, кстати, Владимир Владимирович, новые экономические условия, на которые завод перешел в прошлом году, предусматривают в случае рентабельности предприятия большие премии?

— Ну, не очень большие…

— Но все же около трети оклада? И все из этого самого «красильного» миллиона?

Островников сполз со стола. Вынул портсигар, зажигалку, закурил, протянул портсигар мне…

— А ведь вы, Владимир Владимирович, раньше не курили.

— Еще раз поражаюсь вашей памяти, — выдохнул колечко дыма Островников. — Я бросал курить.

— Но не хватило силы воли. Да и как тут устоишь перед соблазном? Деньги эти дельцы… Грубовато? Могу применить термин, который предложил сам начальник рудника: «советские предприниматели». Так лучше? Тоже плохо? Тоже режет слух? Ну ладно. Есть привычный термин: руководители. Так вот, возвращаясь к мысли о «советском предпринимательстве»: денег от дирекции комбината руководители рудника не требовали, уголовщины, судя по актам ревизии, не разводили… А миллион заводу обеспечили?

Островников поморщился:

— Так чем же все-таки мы обязаны вашему визиту?

— А разве вы не знаете, чем закончилась ваша «моральная поддержка» степановского «колхозного самстроя»?

— Не подозреваю.

Прямо смотрит в глаза. Честный взгляд. Неужели так глуп? Что-то не верится.

— Один мертвый и двое тяжелораненых, Владимир Владимирович.

— Вы имеете в виду дорожное происшествие на вокзальном шоссе?

— Я имею в виду финал «колхозного самстроя», Владимир Владимирович.

Несколько секунд он размышлял. Спокойно размышлял — без тени волнения. А потом сказал:

— Во-первых, я не вижу никаких оснований привязывать случайную аварию…

— Случайную? Вы убеждены, что это дело случая?

Но Островников опять игнорировал мою реплику.

— А во-вторых, — продолжал он ровным голосом, — хоть я и не очень хорошо осведомлен о правах прокуратуры, но думаю, что такие серьезные обвинения должны быть все же обоснованы фактами…

— Вы правы.

Он внимательно посмотрел на меня. И взгляд его говорил: «Блефуешь, дорогой товарищ следователь? Нет ведь у тебя никаких фактов. А если бы даже и были…»

— По-моему, — продолжал Островников менторским тоном, — вы взялись доказать недоказуемое. Прокуратура стоит на страже буквы закона. Не так ли? А закон, даже поддерживая Степанова материально, как я понимаю, мы не нарушили.

— И тем не менее…

— Простите, я не закончил. Но кроме буквы закона есть еще и дух закона. Не так ли? Так вот, в данном случае, если мы не нарушали даже буквы закона — это в конце концов дело дирекции, как и в какие сроки осуществлять демонтаж шахт и карьерного оборудования, то вы, насколько я понимаю, пытаетесь идти против самого духа закона!

— Против духа предпринимательства, вы хотите сказать?

— Я под духом закона, — еще более повышая голос, повторил Островников, — подразумеваю решения партии и правительства о переводе промышленности на новые экономические условия работы.

Несколько мгновений мы в упор смотрели друг на друга. Ну и… Каков! Против самого духа закона…

— И тем не менее, — продолжал Островников, — вы считаете себя правым.

— Да, я обязан считать себя правым, ибо представляю интересы государства.

Островников поморщился:

— Государство — это завод. А завод в данном случае…

— От степановского предпринимательства