Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Только уж подходя к ее дому… Ее дом. А если сейчас встречу? «Галочка? Здравствуй, Галочка. Как ты живешь? Ты не узнаешь меня? А когда-то я тебе рассказывал… Не помнишь? Эксиква парте аэстатис…»

Ворота. Чуть-чуть подними голову и ты увидишь два окна, задернутые шторами, а по шторам медленно, в такт тягучему аргентинскому танго, движутся пары… И я поднял чуть-чуть голову, и увидел, что никаких окон нет. То есть окна были, но чернота в них, пустота. Зачем я приехал сюда? Глупо. Стыдно…

Как там пели студенты? «Клен ты мой опавший…» Зря отказался от второго стакана. Помянул бы грешного раба божьего Артема, глядишь, и собственной душе стало бы полегче. А где теперь найдешь этот второй стакан вина? В ресторане. Но нет, только не в ресторане. «Клен ты мой опавший…» И лезут, лезут в голову всякие мысли… Мысли? «Здравствуй, Галочка. Ты приехала?» — «Нет, это не я. Я сижу и долблю в читалке истмат…» М-да… «Клен ты мой опавший…» «Странный ты человек, Валька. Как матрешка. Только каждый раз другого цвета. Раскроешь тебя, а внутри ты совсем другой. Еще раз раскроешь, а ты опять другой… Так какой ты на самом деле?..»

В ночном поезде всегда, помню, полупусто. Галочка так любила возвращаться из Города этим поездом. Только вагоны тогда были другие — обыкновенные. Галочка устроится у меня на плече, вздохнет так сладко… А теперь вагоны с креслами, как в самолете. Тепло, уютно… Выть хочется.

Так я и не уснул до самой Губы. А потом еще долго сидел в зале ожидания — никак не мог сообразить: куда идти? И ключ от квартиры в кармане, и дом в двух шагах от вокзала, а идти некуда…

Не валяй дурака, возьми себя в руки. Вот твой портфель с тридцатистраничным протоколом, вот сумка с соками, бери все и топай куда надо. Где тебе рады, где тепло, уютно… Жаль, нет в нашем губинском вокзале ночного ресторана.

Дверь я открыл тихо-тихо. И разделся бесшумно, и разулся беззвучно… Все равно услышала.

— Кто там?

Голос испуганный… Еще примет за вора.

— Это я, Маша. Вернулся. Ты спи, спи…

Пришла. Улыбается:

— Есть хочешь?

Не дождалась ответа и снова спросила, все еще улыбаясь:

— Из Шайтанки вернулся?

Ее улыбка меня и добила. Такая улыбка… Как пытка.

— Нет, Маша. Из Города. Три года терпел, терпел… А вот сегодня не выдержал. Поехал. Глупо, правда? Ходил под окнами, ждал… Глупо, правда? Разве догонишь поезд, когда он ушел три года назад? А потом на вокзале сидел — на нашем, губинском.

— Зачем сидел? — сказала Маша, все еще улыбаясь, но улыбка ее поблекла, потускнела…

— Понимаешь, Маша, напрасно я переехал к вам. Знаешь, что о нас с тобой говорят в прокуратуре? А может, и в твоей школе говорят то же самое… А зачем все это? Ничего ведь не изменишь. Это белье можно с себя снять да выстирать. А самого-то себя не выстираешь! Ну и ходил бы как есть… Зачем вот притащился среди ночи? Сидел бы на вокзале — там мое законное место. Знаешь, мне всегда казалось, что вокзал — это что-то вроде пустой мусорной корзинки. Вот там мне и место…

— Какой ты… — с укором сказала Маша. — Я ведь тебе сказала: привози Галочку, живите, пожалуйста…

— Ты меня, Маша, не поняла. Не в Галочке дело. Во мне самом дело. Вот скажи: на кой черт я потащился смотреть на ее окна? На мертвые, темные окна… А потом пришел к тебе. Я как матрешка: вчера — одна, сегодня — другая. Обе матрешки похожи друг на друга и обе пустые. Пустые, Маша! Мало того что деревянные, так еще и пустые. А зачем я тебе нужен такой — деревянный и пустой?

— Какой ты!.. — сказала, зажимая себе рот руками, Маша. А закончила совсем как Галочка: — Дурак.

И заплакала. А заплакав — убежала.

XI

А если Волошевский вчера звонил в Шайтанку? И мог ведь — знаю я его, мог. Да и он меня, что еще хуже, тоже знает… Вот задача! Пропал человек по дороге в Шайтанку-хулиганку. Да если б просто человек, а то следователь. Хоррибиле дикту![19] Поэтому до Шайтанки сегодня надо все же добраться, иначе скандалу не миновать. Даже имея в своем распоряжении такой объемистый, такой внушительный протокол допроса студентов.

Итак, попробуем расставить все по порядку: у главного экономиста завода я проконсультировался, с главным инженером рудника я встретился (а ведь прав этот трупный циник: колоритная личность попала в его лапы!), в студенческой бухгалтерии разобрался… Осталось определить сальдо: одиннадцать тысяч выдано пенсионерам…

Но тут мои размышления о бренной жизни пенсионеров прервали вопли и крики. Вопил Сашка, а кричала Маша. И вопли, и крики, как я довольно быстро сообразил, опять были «шапочного происхождения», опять шла битва за шапку, на которую косилась по крайней мере половина пассажиров трамвая.

— Сашок! — крикнул я как можно громче — пора вмешаться. — Зайди!

Сашка явился зареванный — даже икота на парня напала, не говорю уже о хлюпающем носе. В таком виде, я это знал совершенно точно, на Сашку может подействовать только собачий лай.

— Понимаешь, Сашок, иду вчера по проспекту, в Городе был, а навстречу мне вот такая собачища? — показал я выше Сашкиной головы. — Черный-пречерный дог!

Сашка, вопреки ожиданиям, взревел еще больше.

— Ты уедешь от на-ас… В Го-о-ро-од…

А, черт! Натрепался. А Маша, разумеется, от расстройства все свои переживания вылила на Сашкину голову.

— Перестань реветь! — не сдержался, прикрикнул я все же на Сашку. — Никуда не уеду. С чего ты взял?

— Ма-а-амка-а…

— Это она тебя «на пушку взяла». Чтоб ты ходил в своей шапке. Понял?

Сашка уставился на меня с недоверием. Но реветь перестал. Только икал да хлюпал носом.

— И-ик! если — ик!